Previous Entry Share Next Entry
О пути нашего поколения
Breviarissimus
breviarissimus
Все последние дни пролетели как один – вагонами электрички, быстрыми и противно свистящими за ушами пулями. Навалилась «работа» в своем распоследнем очаровании, когда кресло под тобой начинает прорастать веселыми побегами сквозь брюки, а взгляд не фокусируется на мониторе от обилия циферок и смутно знакомых буковок на последнем.

В подобном состоянии выдавливать из себя эпистолы чревато худыми результатами, а то и вовсе можно родить «неведому зверушку», за которую потом будет стыдно до покраснения. Посему долго выдерживал паузу, встречался с собственными мыслями – те вежливо здоровались, делали реверанс, но в извилинах решительно не откладывались, скрываясь в потемках «суб-эго», … и не было под рукой старика Фрейда, который, говорят, даже мог показать, где у них гнездо.

Толчком к пробуждению от мышиной возни и дебильно-повседневного зарабатывания денежных знаков, послужил сюжет, прошедший вчера в эфире «Волги», а сегодня с утра увиденный на ленте НИА здесь. Сама по себе презентация книги Лавлинского (Прилепина) уже представляется неординарным событием: не так уж много талантливых писателей живет рядом с нами, в опустевшем и выморочном кармане России. После максимального горького тов.Пешкова, вековечно застывшего в бронзе на закольцованной площади своего псевдонима, не было у нас прозаиков, чьи творения имели бы сколько-нибудь широкую известность. «Костылев, Шамшурин и К» никак не могли претендовать на роль «инженеров человеческих душ», и витал над волжским откосом и разухабистой Свердловкой/Покровкой неистребимый дух провинциальности.

Захар Прилепин, несомненно, стал знаковым явлением в нижегородской литературной жизни эпохи «конечных перемен». Безусловно, его рваная, больная до беспамятства художественная проза далека от совершенства. При желании, в «Патологиях» можно найти реминисценции: из Астафьева, раннего Бакланова и прочих «проклятых и убитых» писателей русской лейтенантской волны 60-70-х годов ХХ века. Книга сырая, напоминающая только что извлеченный из синюшной кимберлитовой глины, мутноватый и неограненный алмаз. Но сам факт рождения новой военной прозы поколения рубежа эпох дорогого стоит. Бессловесные доселе переживания генерации 70-х, рожденных под сенью величайшей державы земного шара и переживших ее развал, выдавленных во внутреннюю эмиграцию, и подло брошенных в пекло братоубийственных рыночных реформ и бесчеловечных монетарных войн, обрели наконец первых Авторов.

Нам есть что сказать urbi et orbi, мы имеем на это право, выстраданное в горниле громокипящих русских смут, беспрерывно терзающих нашу Отчизну уже 20 горьких лет. Те из нас, кто подходит к рубежу тридцатилетия, и те кто уже вступил в возрастную акматическую фазу, ждут своей литературы, и Евгений Лавлинский – один из первых ростков нового искусства. Перекресток эпох должен был, не мог не породить, новых творцов, озлобленных романтиков, физически задыхающихся в тошнотворном болоте гламурных обложек. Они - не знавшие мертвящего дыхания социалистического агитпропа, бульдозером давившего все трепетно живое – готовы ныне дать бой другому чудовищу, тяжко придавившему нас своим холеным и таким мягким седалищем. Вырвавшись из тенет рухнувшей паутины застывшего «развитого социализма», мы впитывали ветер перемен всеми фибрами своей жадной до знаний души. Мы, получившие системное образование, лучшее на тот момент в Ойкумене, оказались действительно готовы к знакомству с мощными пластами инореальности, получив в исторически краткий миг перестройки мощнейшую прививку всемирной культуры в непредставимых объемах. В какой-то момент нам казалось, что страна должна сорваться с окаменевшего ленинского зиккурата в такие выси, стартовать в такое запределье, что дух захватывало, и мы были ГОТОВЫ к тому рывку.

Сейчас, на момент написания этих строк, я серьезен как никогда. Наверняка, тогда, 15 лет назад не было в моем словаре таких глаголов, мне не дано было так осознанно выразить свое мироощущение, но дух был именно таков. Казалось, мы стоим у первых ступеней лестницы, что уводит за облака, сверкающей миллионами новых ощущений и запах свободы и простора бил наотмашь в наши чуткие, расширенные от восторга, ноздри. Мир лежал вокруг нас, молодых и сильных, а кругом море и волны неизведанного! Штормовой ветер безжалостно бил в лицо меняющимися условиями жизни, камнем шли на дно марксистские догматы, вставали из заколоченных гулаговских гробов убиенные и убийцы предначальной эпохи красной империи, толстые журналы сыпались в газетные ящики как горох из дырявой сумы, а мы были счастливы. Бронепоезда гражданской войны искажались в кривых зеркалах публицистики и на всех парах, с треском и тревожным лязгом чугунных беспощадных колес, пронзив четвертое измерение, прорывались в нашу реальность в Сумгаите и Алма-Ате. Широко улыбался с голубых экранов Горбачев, а мы все катали во рту, пробовали на вкус новые, грозно рычащие реалии - «Рррр-ейкЬявик», «уско-ррррение»! Казалось, все впереди.

И все кончилось. Blackout. Всего за пару-тройку многомятежных лет, начиная с навеки проклятого 1991 года, страна погрузилась во тьму. Мы не забудем тех лет, клянусь... Опьяненные Милтоном Фридмэном завлабы забытых Госпланом бесчисленных НИИунитазтехпромов ринулись оптимизировать страну, впихивать непокорную стихию разбуженного и ошалевшего народа в прокрустово ложе капитализма, дикого в своей неприбранности и неприглядного в своей животной сути.

Евгений Лавлинский тогда учился в университете, и я, грешный, должно быть встречался с ним в коридорах тогда еще единого истфила. Резвились в коридорах беспечные студенты, отлынивающие от лекций, обшарпанные стены туалета на втором этаже б. гостиницы Деулина были испещрены шаловливыми виршами и пила втихаря водочку гуманитарная профессура, чьи контуженные от акробатических кульбитов идеологии мощные мозги нуждались в каждодневном допинге. О, братья и сестры, студенты тех приснопамятных лет! Фундаментальная наука ожесточенно сражалась со сникерсными демонами за наши неокрепшие души, а мы даже не подозревали об этом. Арриан и граф Канкрин держали круговую оборону за полутораметровыми почерневшими стенами твердыни на Ульянова, дом 2, отстреливаясь искрометными очередями многотомных семинарских занятий. А кругом разверзалась пропасть.

Раннее утро. 3 октября 1993 года. Только что закончилась нулевая пара. Студенты высыпали на улицу, покурить, обсудить планы грядущих попоек, приключившиеся накануне романтические и не очень свидания. Почему-то запомнилось, что осеннее небо было на удивление ясным, осень лишь робко стучалась в нашу повседневную суету, первым опавшим листом. Но что-то было тревожное в прозрачном воздухе, что-то обволакивало тогда еще живые липы у фонтана и пединститута, расплывалось странным предощущением. А потом все заметили топтунов. Их было полно на площади, в асфальтового цвета казенных пиджаках и мышиных плащиках, они сидели на лавочках и бесцельно (казалось) фланировали по площади Минина, сканируя окружающее пространство, вынюхивая ведомую лишь их сознанию – крамолу. ОНИ, там, за кремлевскими стенами, боялись беспорядков. Только теперь я понимаю, что все висело на волоске от гражданской войны. Тотальная пропагандистская машина сбоила, прорвались в эфир кадры красно-«коричневых» толп, холодящее знамение усталости нации. Так мы узнали о событиях в Москве. Расстрел Белого дома, брутальный Макашов и беснующийся Окуджава –«Стрелять их, стрелять!» - штурм Останкино и сиротливый красный флажок на только что пущенном троллейбусе 1-го маршрута – все это было потом. Сначала были лица men in grey – пустые как мусорные урны поутру. Сопротивление режиму было повергнуто в рассеяние. Так началась демократия в действии и сапог ее жестко утвердился на спинах обывателя.

Стало тяжко. Будущие гуманитарии резко ощущали свою ненужность в мире чистогана, робкие надежды на лучшее будущее тухли одна за другой, гасли свечи, воля к жизни ослабевала под «Реквием» Моцарта год от года, весна за весной. Сказочные малиновые пиджаки окучивали филологических красавиц, громыхая семиствольными волынами, оттопыривая пальцы и презрительно бросая мимолетные взгляды на чудаков ботанического разряда, постигающих ненужные науки посреди миргородской лужи взбыдленной Руси. Росли, как поганки после теплого ливня, бесчисленные ларьки из ставшего ненужного флоту корабельного профильного листа. Голова поколения закружилась – и волшебное слово «менеджер» стучалось в двери нового поколения MTV, другого, потому что несоветского, next, упоенного «Спрайтом», укормленного бигмаком в осиротевшем и закрытом в 1994 году «Books»’е на пл.Горького.

Но была и другая правда: те вертепные годы ранне-капиталистического накопления награбленного дали стране целую генерацию необычных студентов, с нестандартными биографиями, изведавших до ВУЗа и армию, и гоп-стоп (бывало), и нелегальные отхожие промыслы, и прочие кооператорские изыски – в поисках истины/диплома на гуманитарные специальности рвануло много народа моего поколения с явно конквистадорскими наклонностями, стихийных пассионариев, мятущихся и невысказавшихся, да просто талантливых парней. Лавлинский был в том потоке, бысть там и мне.

Много воды унесла река времен с той поры, разбросало нас в разные стороны, барахтающихся в мальстреме жадного до молодой крови «рынка» – о, омерзительное и гадкое до чесоточной сыпи слово, где мой кларитин? – десятилетие кануло. Долгие годы мы тонули в розницу, не чувствуя друг друга – не было объединяющей идеи. Выплывали тяжко, отхаркиваясь болотной тиной, мыкаясь в поисках работы, и мучаясь бытовой, но прежде всего духовной неустроенностью, «нестроением». Кого как, тихой сапой, нас-таки переварил оккупационный режим, и горе тем, кто стал пургеном для аристократии доллара – многих уж нет с нами. Физически ушли немногие, больше тех, кто сломался душою. Автор этих заметок выдюжил за стеной собственной изворотливости, став, не побоюсь горьких слов, «принципиально беспринципен» в быту и в отношениях с окружающими. Но мне лично повезло, ибо у меня все эти поганые годы был рядом близкий мне человек, самый сокровенный мой друг, со внутренним стержнем покрепче моего, который не дал мне оскотиниться окончательно, нещадно бранящий и искренне любящий меня со всеми моими недостатками.

ФСБ и торговля колготками, ГУИН и кондуктор маршрутки, список можно продолжать до бесконечности. Мы все разные, 30-35 летние, у нас разное мировоззрение, разные судьбы, но мы – иные. И это нас объединяет. Переходное поколение навеки искалеченное сломом времен. Мы пережили crash. Мы не могли не стать «чужими» этому миру, потому что он не верил нам, детям прежней эпохи, а мы всеми фибрами существа ненавидим его. А теперь мы выходим на авансцену политики и культуры, законы социума неумолимы. Неровными рядами встаем на эскалатор социальной пирамиды и потихоньку движемся вверх, а параллельно, вниз в преисподнюю, проплывают в фанфарно-глазетовых гробах шестидесятники, прокутившие страну и утерявшие понятие чести и достоинства. Когда-нибудь кто-то из нас напишет правдивую историю России ХХ века и там будет много нелестных слов о грантоедах, наперебой продававших страну с молотка, и испивших чашу предательства до донышка.

Нам нужна объединяющая идеология и тут не обойтись без нашей собственной литературы. Словоблудие эмпиреев отторгается нашей социальной стратой, и почти синхронно, кто-то раньше, кто-то позже, мы развертываем красивые фантики масс-культуры, обнаруживая внутри дурно пахнущую пустоту. Евгений Лавлинский лишь выскочил немного вперед, он получил известность и паблисити раньше остальных, на подходе его коллеги. Наши идут. Вгрызаются волчьими зубами в ткань мертворожденной виртуальной реальности, бросающейся на нас из витринных подворотен и с прокаженных экранов. Проханов правильно констатировал, что новый герой нашего времени лишен сантиментов, он каждочасно готов к убийству оппонента, но … запомните, - никто не ценит жизнь как он, так как мы, и только мы, ТАК изведали бездну презрения чуждых обществу элит к жизни и смерти своих невольных подданных.

Эскапистское фэнтэзи, существовавшее в эти межеумочные лихие времена как автаркичный схрон отчаявшихся умов, также становится все более злым и реалистичным, имперцы на подходе. Уже появляются первые ростки новой, развлекательной имперской литературы, а за нею бронированным арьергардом идет пласт серьезных, научных работ – а кому их писать, как не нам – выкованных лучшими, ныне покойными, профессорами красной России. Слышите рев заводимых дизелей, чувствуете этот первый, перегарный выхлоп солярки? Это грядет новая экономическая наука, освобожденная от гнета Кейнса, Фридмана, Аганбегяна и прочей мерзости… приходят в движение застоявшиеся в ангарах танки, несущие на своих траках свободу от обожествленной Мамоны. А на подходе – я верую – новая эпоха в естественных дисциплинах, их прикладных отраслях, где любое открытие пока мгновенно гасится (зачастую вместе с носителем), если это может уменьшить сверхприбыль корпораций хоть на долю процента. Вслушайтесь же, оторвитесь от калькуляторов, идет новый мир!

Но мы должны успеть. Время дорого и поэтому так больно за уходящие бесцельно минуты. За рубежом 30-летия Хронос ощущается острее, а секунды укорачиваются до микронных промежутков. Есть опасность – она заключается в следующем поколении. Оно уже неспособно к системному анализу, его никто не научил фундаменту – его готовят для поглощения поп-арта, работы на вашингтонский обком и к месту на кладбище миров. Они уже не хотят думать об абстрактных вещах, потому что физически не могут это сделать. Пока эта страта очень молода, но пройдет еще 10 лет, и их будет большинство. Нам надо успеть. И здесь важно не тратить себя на пустое политиканство и борьбу с ветряными мельницами.

Говорю так, потому что порицаю и категорически не соглашаюсь с политическим выбором Лавлинского, примкнувшего к НБП. Сердцем я готов понять его приверженность лимоновскому движению, на фоне сегодняшней политической действительности национал-большевики выгодно отличаются тем, что это люди действия. Их акции производят общественный резонанс, их скрежеща зубами терпит власть (именно терпит до поры), они авантажно ведут себя, эпатируя публику… Но это все из области шоу. А realpolitic не делается киданием помидоров в лицо Чубайсу, как бы мы его не презирали. Кроме того, личность г-на Лимонова (Савенко) мне антипатична сама по себе, он слишком долго был богемой, чтобы отречься от перфоманса как образа действия. Вдобавок, вождь партии не должен так безобразно относиться к свои молодым партайгеноссе, попавшим в застенки и на зоны. Лимонов – фигляр, уловивший потребность подростков в «смене вех», подхвативший знамя европейских леваков 60-х, но не знающий как грамотно использовать этот стяг. Садомазничающий седой старец, почти что патриарх отечественного масскульта, исподтишка науськивающий кружок учеников на метание майонеза в окна оппонентов иных весовых категорий – нет, такая роща Академа нам не нужна!

Мы будем ждать новых художественных вещей Лавлинского, внимать его острой публицистике, и продолжать верить в то, что скоро вступит в права его и наше поколение творцов, со своей идеологией, искусством и культурой. Леваки и консерваторы, бизнесмены и интеллектуалы – мы все алчем новой Империи, неважно, осознаем мы это или нет. Если у нас ничего не получится – спрашивать будет не с кого, кроме как с себя. Мы готовы.

?

Log in

No account? Create an account