Previous Entry Share Next Entry
О забытых именах русской эмиграции: Вл.Азов
Breviarissimus
breviarissimus

Продолжаю знакомиться с эмигрантской прессой, и являются, с каждой страницей, на свет божий всё "новые" имена. Словно даже не бабушкин пыльный комод приоткрылся, а книжный склеп. Прогнившая дверь давно уже не скрипит на своих петлях, - она рушится внутрь от малейшего толчка. А внутри - мерзость запустения и ватная паутина на книжных полках. Никому более не нужные, поедаемые прожорливыми древоточцами и растерзанные мышами, валяются томики чьих-то, прахом пошедших жизней.  

Обойдемся даже без пылесоса, - мы по стариночке, веником-веником... Кто у нас на очереди? Сегодня из мира забытых писателей возвращается, волею случая и информационных технологий XXI века, Владимир Александрович Ашки(е)нази, более известный читающей публике второй четверти века минувшего как "Вл. Азов".

Уроженец г.Керчь, из семьи врача, обучался истории искусства и праву в Париже, Цюрихе и Берне. С 1905 года заявил о себе в российской печати как едкий фельетонист и публицист, выступающий под псевдонимом "Азов". Печатался в кадетской "Речи" у Гессена и Милюкова, в "Русском слове", помимо того блистал в сатирических "Стрекозе" и "Будильнике". С 1910 по 1918 гг. - сотрудник "Сатирикона", покуда последний не был прикрыт Советской властью, справедливо полагавшей острословов старого пошиба, людьми потенциально контрреволюционными и как минимум подозрительными. В нач. 20-ых М.Горький приютил безработного "гражданина Ашкинази" в своем проекте "Всемирная литература", где Азов переводил с английского, - О'Генри, Уэллса, Кэрролла и пр. В 1926 году Азов уезжает во Францию, где следы его (к концу 30-ых) постепенно теряются ... известно, что он " ... сотрудничал ... со многими ... изданиями - печатался в "Последних новостях", рижской газете "Сегодня". В журнале "Иллюстрированная Россия" его сатира соседствовала с произведениями таких крупных писателей-эмигрантов, как М.Алданов, К.Бальмонт, И.Бунин, А.Куприн, Н.Тэффи, С.Черный, С.Юшкевич. Его фельетоны переводились на польский, чешский, немецкий и английский языки".

Вышецитированная публикация (см. ссылку) в "Керченском рабочем", посвящённая биографии Вл.Азова, настоятельно рекомендуется к ознакомлению, дабы не рыскать по Википедиям и прочим справочникам. Журналист собрала почти всё, что известно нашим современникам об этом человеке - то есть жалкие крохи информации. Дата смерти тоже весьма предположительна. Поэтому автор, Е.Арбенина, вполне справедливо пишет: "...познакомиться с самими произведениями Азова практически невозможно: они не переиздавались. Есть несколько фельетонов из газеты "Русское слово" и несколько рассказов, что помещены в антологии "Сатирикон" и сатириконцы". ... Нет более детальной информации ни о его жизни в России, ни о его пребывании в эмиграции, нет даже его изображения - ни фотографии, ни рисованного портрета найти не удалось."

Думается, что мы можем помочь г-же Арбениной. Как можно видеть в тексте данного поста размещена фотография В.А.Ашкинази (Азова), опубликованная в выпуске "Иллюстрированной России" от 08 декабря 1934 г. Это юбилейный, 500-ый номер издания, на центральном развороте которого были опубликованы фотокарточки всех сотрудников редакции и постоянных авторов. Как всегда, спасибо сайту-архиву эмигрантской прессы. Что же касаемо произведений Вл.Азова, написанных в эмиграции, то нужно признать, что они действительно не столь многочислены, и представляют из себя, по большей части короткие фельетоны, да ещё и не самых высоких литературных достоинств. Хотя встречаются и исключения, одно из которых предлагается сейчас вашему вниманию, дамы и господа.

Оригинальная публикация: "Иллюстрированная Россия", Париж, № 15 (308) от 04 апреля 1931 г. В современной русской орфографии текст публикуется впервые (© breviarissimus).




Сеньке Клычкову повезло. "Чоны" имели обыкновение пристреливать на месте попадавшихся им "зеленых", чтобы овладеть их одеждой и сапогами. Но на Сеньке, были одни лохмотья, и обут он был в тряпки, перевязанные самодельной лыковой веревочкой. "Чон", на которого напоролся, как только вышел на опушку, окинул его неодобрительным взглядом и, опустив винтовку, вооружился револьвером.

- Каждая пуля республике денег стоит, - сказал "Чон". - Иди вперед, да смотри не шали: с нагана не пожалею.

Налево, в низине, прижавшись к пруду, раскинулась деревня, куда Сеньку влекли два могущественнейших рычага, какие только двигают человеком: любовь и голод. В деревне жила Агаша, и у Агаши был хлеб, а может и холодная картошка была припасена. Но Сенька покорился и пошел впереди "Чона", по узкой тропинке направо, где на верхушке холма белела поповка, превратившаяся ныне в штаб начальника части войск особого назначения.

Сенька, тощий, как весенний заяц, с пустым брюхом, двое суток уже не переваривавшим ничего, кроме воды, шел легкой походкой. "Чон", в длинном полушубке, в талию, с винтовкой, наганом и двумя тяжелыми пулеметными лентами с патронами, сопел, поднимаясь в гору.

"Дать разве стрекача?" - подумал Сенька, скосил голову и увидел у начала тропинки еще двух, тоже поднимавшихся красноармейцев. "Попался на 100 процентов", - подумал Сенька и покорился своей участи.

Но Сеньке второй раз повезло. Начальник отряда, тов. Измайлов, хорошо в этот весенний день пообедал, хорошо выспался и всласть напился чаю с медом. Склонный в дурном настроении к жестокости, в хорошем тов. Измайлов был склонен к развлечениям. Привод же пленного обещал некоторое разнообразие в монотонной жизни начальника войск особого назначения, осужденного на скучную и нудную охоту за несколькими десятками прячущихся в лесу "зеленых".

- Как звать? – спросил начальник, набивая трубку и удобнее располагаясь в кресле.

- Семен Клычков, - простуженным голосом ответил пленник.

- Из Сорина?

- Так точно, соринский.

- Ну, объясни мне, Клычков, зачем ты ушел в зеленые? Что тебе советская власть худого сделала? Обидела тебя советская власть?

- Не обидела – прохрипел Клычков.

- Так зачем ты в лес ушел? Что ж, в лесу лучше, что-ли, чем с бабой на печи? Ты скажи, лучше? Теплее?

Клычков молчал.

-Так я сам тебе скажу., зачем ты ушел, - продолжал начальник. – Ты за попов ушел, за церкву. Тебе нужно, чтобы в церкви было золото и серебро, и бриллианты в иконах, и чтобы долгогривый поп кадил тебе в нос ладаном. А что красная армия нуждается в оружии, чтобы отразить капиталистов и помещиков, которые тебя же хотят задушить и в кабалу взять, тебе все равно. Тебе нужно, чтобы твой поп был поперек тебя толще, а что рабочие в городах недоедают, тебе это все равно. Попу своему ты тащил и то, и другое, и третье, а когда к тебе приходят за хлебом рабочие, ты лучше сгноишь его в яме, а не дашь? Почему же тебе для Бога ничего не жалко, а для советской власти все жалко? Ты наверно веришь в Бога, Клычков?

Клычков молчал.

- Ты отвечай, Клычков, – строго сказал начальник. - Я с тобою не тары-бары развожу: я тебя допрашиваю и ты отвечать обязан. Я тебе ставлю вопрос: ты веришь в Бога?

- Верю, - ответил Клычков.

- Почему же ты в него веришь? Ты разве видел его?

- Нет …

- А все-таки веришь? Хоть не видел, а молишься ему? И на колени, небось, становишься? Поклоны бьешь? Ты отвечай, Клычков! Я тебя допрашиваю по закону. Ты должен все показать. – Говори, молишься?

- Молюсь, - сказал Клычков.

- Ну, вот видишь, сказал начальник, - вот мы один пункт и выяснили. – Значит, ты молишься. И свечи наверно зажигаешь? Ну, и что же, как же у тебя с молитвой-то дела? Доходят молитвы? Посылает тебе Бог по мольбе твоей? Ты отвечай, Клычков. Мне надо знать, посылает тебе Бог или не посылает?

- Посылает, - сказал Клычков.

- Отлично! – воскликнул начальник, - вот мы и еще один очень важный пункт выяснили. А что же Бог тебе посылает? Деньги, что-ли, или какие-нибудь там гостинцы интересные? Обуви, я вижу, Бог тебе не посылает: вон у тебя ноги в тряпки завернуты. И одет ты вовсе не как полевая лилия, а как чучело огородное: тело насквозь видать… Что же тебе Бог посылает, Клычков? Ты скажи, не таи. Я тебя допрашиваю, и если у тебя язык прилип, товарищ тебя штыком расшевелит, чтобы ты разговорчивее стал. Ты только что определенно и конкретно заявил, что Бог тебе посылает. И верно сейчас он прекратил подачу, потому что худ ты, братец мой, как жердь. А интересное это явление должно быть, если ты не врешь… Мне, Клычков, хлеб не бог посылает, а СНАБАРМ, и я не молюсь СНАБАРМУ, а посылаю с вестовым требование. Но хлеб ничего, хороший, настоящий ржаной.

- Товарищ Гринько, - повернулся начальник к красноармейцу, стоящему на страже у двери, - сходи пожалуйста на кухню, отрежь краюху и притащи сюда. Я хочу показать товарищу Клычкову, какой нам хлеб СНАБАРМ посылает.

Одно упоминание о хлебе заставило слюнные железы голодного "зеленого" усиленно заработать. Когда же красноармеец принес на тарелке кусок пушистого, мягкого, пряно пахнущего хлеба, несчастному чуть не стало дурно.

- Вот, Клычков, какой хлеб посылает нам СНАБАРМ, продолжал начальник. – Ты можешь его понюхать, если хочешь. Но я хотел бы знать, хлеб, который тебе посылает Бог лучше или хуже? Ты бы помолился, Клычков. Я хочу посмотреть и сравнить, какой хлеб лучше. Если твой, - который по молитве посылается, - лучше, я тоже, пожалуй, начну молиться. Ну-ка помолись, Клычков, попроси Бога послать тебе кусок хлеба.

- Я буду молиться, - сказал Клычков.

- Буду! – передразнил его начальник. – Ты сейчас помолись, - что там "буду"! Мне сейчас интересно сравнить. Ты сейчас помолись Богу, Клычков. Бог, наверное, тебе сейчас же и пошлет хлебушка, и вот мы сравним. Ты меня своим хлебом угостишь, а я тебя своим, - вот мы и посмотрим, чей лучше. Может твой лучше выпечен, в небесной-то пекарне. Стань на колени, Клычков, и помолись. Пол чистый, а если не очень, так ты и одет не франтом… А хочешь, я велю тебе газетку подостлать, чтобы ты не запылил свои галифе. Ну, становись же на колени, Клычков…

Острие штыка красноармейца, как жало впилось Клычкову в худую спину. С легким стоном он опустился на колени.

- Так, - сказал начальник, - так, Клычков. – Ну, теперь молись. Скажи: "Боженька пошли мне хлебушка".

Клычков что-то пробормотал.

- Так не годится, Клычков, - сказал начальник. – Бог-то наверно и твой шепот услышит, но я ничего не расслышал. Ты повтори погромче, чтоб и мне было слышно. Кто тебя знает, что ты бормочешь. Ты, может быть, молишься: "Боженька, погуби начальника "Чон’а". Ты хитрый мужичишка, Клычков!

- Боженька, пошли мне хлебушка, - со стиснутыми зубами прошептал Клычков.

- Вот это чудно! – сказал начальник. – Теперь и я разобрал твою мольбу. Но только почему же ты земного поклона не сделал, Клычков? Ведь это полагается. Ты сделай! Ты стукнись лбом в пол. Ты не брезгуй: у меня в канцелярии пол чище, чем у вас в церкви. Каждую субботу бабы моют. Ну, Клычков! А то не пошлет вдруг Бог тебе хлебушка и нечем тебе будет передо мною похвастать.

По знаку начальника, красноармеец толкнул Клычкова прикладом в темя. Клычков бухнулся лбом в грязный заплеванный пол.

- Ну вот, - довольным голосом сказал начальник. – Вот теперь ты помолился, Клычков, твоему Богу. – Но где же хлеб, который ты просил Его послать тебе? Что-то я вымоленного тобою хлеба не вижу, Клычков… А знаешь что? Я тебя другой молитве научу, более действительной. Вставай! Эту молитву ты можешь произнести стоя. Вот скажи: "Товарищ коммунист, дайте мне кусок хлеба". Ну, говори же, Клычков, молись!

Клычков молчал.

- Экий ты неспособный, Клычков, - сказал начальник, переждав несколько секунд. – Не можешь такую простую молитву запомнить? Ну, повторяй за мной слова: "Товарищ коммунист" …

- Товарищ коммунист … - прошептал Клычков.

- "Дайте мне кусок хлеба"…

Клычков повторил:

- Вот твоя молитва и исполнилась! – воскликнул начальник, протягивая Клычкову краюху. – Так ты видишь теперь, что коммунисты сильнее твоего Бога? Богу ты земные поклоны бил, и он тебе ничего не послал, а у коммуниста только попросил, - сейчас же и получил удовлетворение. Что ж ты не ешь хлеб. Ты ешь, хлеб хороший.

- Не охота сейчас, - сказал Клычков, хотя голод клещами рвал ему внутренности, и положил хлеб за пазуху.

- Напрасно за пазуху хлеб кладешь, Клычков, - сказал начальник. – Придется тебе его вынуть…

Он встал и приказал красноармейцу:

- Отведи его налево..

Клычков понимал, что значило "отвести налево". Это значило отвести к стене бывшего поповского хлева и расстрелять. Это значило – прощай жизнь, прощай Агаша…

Красноармеец положил ему руку на плечо и вывел на крыльцо. Клычков знал, что сейчас же направо от крыльца начинается обрыв. Сколько раз он мальчишкой взбирался на поповку и спускался в деревню через этот обрыв, заросший колючим кустарником и дикой малиной. "Махнуть разве?" - мелькнуло у него в голове. – "Руками не поймает! Разве пулей" …

Весенний день клонился уже к вечеру и внизу все было покрыто туманом – "двум смертям не бывать" - решил Клычков… И красноармеец не успел опомниться, как Клычков легко вскочил на перила, взмахнул руками, точно крыльями, и оторвался от перил.

В деревне, внизу, удивлялись, с чего это "чоны" в поповке открыли на ночь глядя беспорядочную стрельбу. "Попритчилось им что-нибудь?" Агаша прислушивалась и крестилась. Когда совсем стемнело, Сенька постучался к ней в окно.

- Поешь сначала, - сказала Агаша, впуская Клычкова в летнюю избу. – Только огня зажигать не буду, Неспокойно нынче. Хлеб тебе есть и картошка. Садись тут. Я тебе миску в руки вложу.

- Спасибо, - ответил Клычков. – Не буду сейчас есть: сыт.

- Сыт? Где же ты достал?

- А мне Бог послал, - сказал Клычков и крепко обнял изумленную Агашу.

***
Начальник Чона, тов. Измайлов, не верил в Бога, но это, конечно, не мешало ему любить кулич, пасху и всякие другие вкусные вещи. Утром в Страстную Субботу Измайлов получил от своего товарища, из штаба Чона, расположенного у эстонской границы, шифрованную телеграмму и, сверив ее с кодом, усмотрел из нее, что в пограничном "Чон" устраиваются шикарные разговины с куличем, пасхой, эстонским спиртом, настоящим французским коньяком, ревельскими кильками и прочими деликатесами. Одного только слова нельзя было разобрать в шифрованном меню. Получалось что-то невразумительное: не то какая-то перепонка, не то какой-то пересолок. "Ваше седьмое непонятно. Перетелеграфируйте", - послал шифровку, - тов. Измайлов и вскоре получил разъяснение: "Попробуешь, язык проглотишь. Читай "поросенок".

Тов. Измайлов вызвал своего помощника.

- Досадное дело, - сказал он ему, - а придется мне вечерком поехать к границе. – Шифровкой вызывают. Не знаю, когда и вернусь.

- А кого с собой возьмете, тов.командир?

- Да никого, - сказал тов. Измайлов. – Что ты! Дело секретное. Ты мне саночки вели запрячь, одиночку. Поповскую кобылку пускай запрягут: она ходкая.

И снабдив своего помощника инструкциями, на случай, если его отсутствие немножко затянется, тов. Измайлов выехал, как только в небе зажглись первые звезды, на пограничный пост.

Если бы его не так манили ревельские кильки, французский коньяк и поросенок (интересно холодный он будет или жареный?), тов. Измайлов, такой наблюдательный и осторожный, наверное, заметил бы, выехав на проложенною гатью лесную дорогу, что спокойная обычно попова кобыла что-то нервничает. Но тов. Измайлов видел уже перед собою уставленный яствами и питиями стол, поросенка, пасху и веселую компанию. И эта дальняя "видимость" затмевала ему ближнюю. "Может они и баб там каких-нибудь припасли. Пограничники – они дошлые", - думал он, погоняя упиравшуюся кобылу и не заметил даже, - непростительно для начальника Чона, - что телеграфная проволока - та самая, которая передала ему часа три назад радостную весть о поросенке, была после 245-го столба перерезана, и концы ее свисали на обочину дороги.

Когда гать кончилась, и санки вывернули на пограничное шоссе, кобыла справилась со своими нервами и пошла ходом, и скоро тов. Измайлову приветливо мигнул огонек в бревенчатом здании пограничного поста.

- Тоже ничего, - ответил сам себе тов. Измайлов и вдруг почувствовал, что случилось что-то неладное. Кобыла шарахнулась так, что легкие санки едва не перевернулись. "Стой!" - раздался голос и кто-то схватил кобылу под уздцы. Тов. Измайлов схватился за револьвером, но прежде чем он успел расстегнуть кобуру, что-то тяжелое и мягкое опустилось ему наголову и он потерял сознание.
- Ну, что очухался товарищ- коммунист? – услышал он над собою слегка знакомый голос.

Начальник Чона с трудом открыл глаза. Где он? Он лежал на полу, в большой бревенчатой комнате, освещенной керосиновой лампой. На лавках вдоль стен сидели какие-то люди, другие входили и выходили на улицу и опять возвращались. Вошел какой-то человек с огромной охапкой соломы, за ним другой – с такой же охапкой хвороста. Какой-то человек распоряжался, отдавая какие-то приказания. Весь угол комнаты занимал отодвинутый туда стол, уставленный пустыми бутылками и остатками трапезы. Какой трапезы! Пахло куличем, пасхой, жареным. "Зеленые!" - сообразил вдруг начальник Чона. – "Пограничным постом овладели зеленые".

Начальник Чона осторожно пошевелил ногами, потом руками. Нет, он не связан. Ощупал себя. Револьвера, маленького бульдога, который был в заднем кармане галифе, нет. И бумажника нет. Начальник Чона ощупал себе голову. Голова была цела. Только с правой стороны лба выросла небольшая гуля. "Верно, свинчаткой ударили", - с прозорливостью специалиста определил начальник Чона.

- Ну, что? Очухался? – повторил слегка знакомый голос.

Начальник Чона поднял глаза на говорившего. "Знакомая личность", - подумал он. И тут же вспомнил: Клычков!

- Ну, что, начальник – коммунист, сказал Клычков, наклоняясь к Измайлову, - хлеб-то тогда, кто мне послал? Ты или Бог? Ты дразнился хлебом, а Бог-то и не позволил. А хлеб, правда, хороший был. Я его весь, пока в кустах лежал, сжевал, пока вы там сверху пули портили. Хороший был хлеб. Я от него сил сразу набрался. Рысью побежал, когда совсем стемнело. Хороший хлеб!

- И что ты с ним, Сеня, канителишься, - вмешался зеленый, сидевший поблизости на лавке. – Выволоки его на двор и пристрели, чтобы он тут воздуха не портил.

- Заткнись, - сказал Клычков, обернувшись к говорившему. – Уговор был, что это мой человек? Так и не путайся. Я сам знаю, как с ним расправиться…

Вошли еще несколько человек, и все либо с соломой, либо с хворостом. Ужасная мысль озарила начальника Чона. Ясно, что они собираются поджечь пост. И, конечно, они сожгут его вместе с домом!

- Мудришь, Сеня, мамонишь, на грех наводишь, - недовольным голосом сказал человек на лавке, встал и начал разметывать по комнате солому.

- Лучше бы ты пристрелил меня, правда, - глухим голосом сказал начальник Чона.

Клычков посмотрел на него.

- Стрелять? – сказал он. – Я стрелять тебя не буду. – Я ведь в Бога верую. Мне нельзя тебя стрелять. Я Богу помолился, чтобы Он мне хлеба послал, - Бог тебя и толкнул, чтобы ты мне хлеба дал. Я тебя стрелять не могу. Я тебя и у товарищей выпросил.

"Сжечь решил, ясно" - с невыразимою тоской подумал начальник.

В комнату вошел человек с большим жестяным бидоном и поставил его на стол.

- Сенька, - сказал он, - не пора собираться?

- Торопиться нечего, - ответил Клычков. – Как колокола заговорят на той стороне, так и двинемся, согласно уговора. Раньше времени толпу устраивать тоже не годится.

- Клычков, - прохрипел начальник Чона, - ты в Бога веришь? Так кончай со мной скорей.

- Я тебе сказал уже, - ответил Клычков, что я тебя стрелять не могу. Ты мне хлеб дал. И я через тебя может быть научился настояще молиться …

Человек, который принес бидон, вернулся опять и откупорив его, начал поливать керосином. Дверь открылась и вместе с радостными кликами и возгласами христосования в комнату проник звон отдаленного колокола. Через несколько секунд комната наполнилась толпою возбужденных людей.

- Христос воскресе! Воистину воскресе! – восклицали зеленые, обнимаясь и целуясь. Клычков присоединился к ликующей толпе товарищей, христосуясь с ними. Начальник Чона почувствовал, как волосы шевелятся у него на голове. И он завыл голосом дикого зверя, голосом, который покрыл шум возбужденной толпы.

Клычков вышел вперед.

- Не вой, коммунист, - сказал он. – Ты в Бога не веришь, а мы ведь верим и в Святую ночь мы у тебя жизни не отнимем. Иди!
Двое зеленых с трудом оторвали обезумевшего начальника Чона от пола и поставили его на ноги. Кто-то нахлобучил ему на голову свалившуюся с него шапку.

- Ну, пошли ребята, - сказал Клычков. – Выведите его на дорогу, да дайте ему пинка, только легонько, чтобы только он очухался.
Начальник Чона стоял бессильно, уцепившись за дерево, шагах в десяти от дома, из окон которого начало уже вырываться пламя. Зеленые выстроились колонной, которую замыкала попова кобыла. Оттуда, с эстонской стороны, куда направлялись зеленые, доносился колокольный звон и в вышину взлетали ракеты.

- Левой! – скомандовал кто-то.

- Прощай, коммунист! – крикнул начальнику Чона Клычков. – Видишь, Бог то подает иногда. И тебе, подлецу, жизнь подал!

Колонна двинулась…

Вл.Азов


?

Log in

No account? Create an account