Previous Entry Share Next Entry
О забытых именах русской эмиграции: Иван Лукаш
Breviarissimus
breviarissimus

Сложно назвать Ивана Созонтовича Лукаша "забытым" писателем в полном смысле этого слова. По крайней мере, в 90-ых гг., упоминания об этом эмигрантском авторе стали довольно частыми - другое дело, что диковинная, призрачная литература белой эмиграции довольно скоро прискучила публике и переизданий Лукаша читающая публика не дождалась. Да и не очень-то и хотелось, как говорится.

Отец Лукаша, отставной ефрейтор лейб-гвардии Финляндского полка, ветеран русско-турецкой войны 1877-1878 гг., был швейцаром и будучи весьма соразмерного телосложения, подрабатывал натурщиком в Санкт-Петербургской Академии художеств. Любопытная деталь: именно его изобразил Илья Репин на картине "Запорожцы пишут письмо турецкому султану" в виде казака с забинтованной головой. Мать - из крестьян, заведовала столовой Академии. Сын пошел учиться на юриста, закончил Санкт-Петербурсгкий университет, в молодости баловался стихами, был замечен И.Северяниным и даже издал сборник при его поддержке, "Цветы ядовитые"(1910 г.) Февраль принял ото всей души, а Октября испугался, да так, что на всю жизнь. В 1918-20 гг. служил у Деникина, унтером из вольноопределяющихся, успел эвакуироваться из Крыма, а затем - скитания. Долгие и несчастливые, Стамбул - София - Берлин - Рига, покуда в 1928 году Лукаша не принимает навсегда Париж. Здесь он входит в редколлегию "Возрождения", много работает как очеркист, в т.ч. и для "Иллюстрированной России". Основное направление творчества - история Руси, корни русского бунта, из особых привязанностей - эпоха Петра I и Павла I. Умер от тяжелой болезни в мае 1940 г., похоронен на Медонском кладбище.

Пожалуй, наиболее ярко и ёмко творчество И.Лукаша охарактеризовал Илья Голенищев-Кутузов в своей рецензии 1932 года: "Любовь к той эпохе, когда создавалась Российская Империя (в двух ее обликах - царстве Петра и царстве Павла), является главным побудителем творчества Лукаша. С остротой, доходящей иногда до болезненной чуткости, он воскрешает прошлое, сочетает сон и явь в высшую духовную реальность. Его рассказы и повести возникли из душевного состояния, близкого не Гоголю, не Достоевскому, а Гофману и Жерару де Нервалю. Но от этих двух замечательных писателей Запада его отделяет чисто русская способность - отдаваться до конца своему воображаемому миру, сливаться с ним, терять себя в нем."

Для желающих подробнее узнать о жизни и приобщиться к наследию И.С.Лукаша могу порекомендовать вот эту ссылку: здесь размещена как подробная биография писателя, так и его произведения.

Я же позволю себе разместить в своём блоге никогда не переиздававшийся более рассказ Лукаша "Око", опубликованный в газете "Иллюстрированная Россия", Париж, № 44 (285) от 25 октября 1930 г. В современной русской орфографии текст публикуется впервые (© breviarissimus). Могу лишь заметить, что эта коротенькая и откровенно страшная вещь крайне показательна для автора: действительно, чувствуется "Гофман".

P.S. Обстоятельства кончины Ф.Э.Дзержинского, имевшей место в реальности, известны хозяину блога более чем подробно.






Царь Иоанн Васильевич всея Руси, без скуфьи, в одной исподней рубахе, правит ночное стояние. Иссохшее лицо Иоанна закинуто к божницам, выкачены мутные глаза, исщипанные клочья седых и жидких волос трясутся на висках. Под божницами ползает Иоанн, виясь узким червем.

Аглицкий медик Бомелий намедни обложил хворого Иоанна сыромятными кожами, чтобы унять гной язв на впалом его животе и на старых ногах, но Иоанн подвизаясь в стоянии ночном, сбил сыромятные перевязи.

Стуча костями, падает Иоанн на колени, машет тощей рукою во тьму:
- Кишь, кишь, кишь…

Едва погаснет свет, в царевых покоях, в постельничных и угловых, на горячих палатах и в гридях, в клетках, переходцах, куда не ступит Иоанн, ожидают его безмолвные соборы гостей.

Воевода Алешка Адашев, на бороде кусками запеклись лед и кровь, поп Сильвестр, новгородского корени, Данилко Адашев с сынком, Туровы, Сатины, Ивашка Шишкин, с домочадцами челядью, боярин Дмитрий Овчина-Оболенский, задушенный в погребах, Репнины и Бутурлины, Куракины и Щенятьевы, Дубовские, Шереметевы, Кашкины, дряхлый конюший Чаледин, Одоевские, Вяземские, Борька Тулупов, князюшка Михайло Воротынский, дебелый, в звенящей кольчуге, под князь-Михайлу сам в застенке уголья черепком подгребал и трещало и лопалось на огне княжье тело, неведомые люди московские и люди тверской земли и люди Великого Новгорода, в пронизях, киках, охабни, озями в кровище, битые в китайку кафтанья изодраны железными крючьями катов, неисчислимые мученические соборы, неугасимые глаза. – Жмурясь, цепляясь узловатыми пальцами за края аналоя, исходит Иоанн гортанными бормотаниями, слышит свой клокочущий голос и будто не он, а некто иной, взывает к Сладчайшему – Спасу Исусе подаждь покаяния Ивашке, холопу, в гноищах смердящему …

Иоанн разжмурил глаза, а в кострах свечей не блистает божница, темнеет-темнеет, и наливаются кровью лики великомучеников и грозно пошевелил Исус десницу свою.

Иоанн пустил в божницу жезлом. Жезл дрожащий вонзился в Исусово Око. На рассвете шут Киреюшка и палатные бояре пробрались в три погибели к целованию царевой руки и нашли господина Иоанна у аналоя, без памяти. Шут Киреюшка выдернул острие жезла из Ока Исусова.

Беспамятного Иоанна понесли бояре в постельничную, вдоль промерзших за ночь оконниц, по переходцам. Путались бояре в полах долгих кафтанов и поплевывали тайком в рытые бархатом рукава: смердели язвы хворого господина Иоанна всея Руси.

Ввечеру Иоанн очнулся. Он сидел на постелях, накрывшись собольей шубой и тряслась его голова.

Фряжские лекари поили Иоанна теплыми настоями с пахучим коренем и сызнова пеленали его в сыромятные перевязи. Иоанн пожелал было надеть сафьяновые сапожки, в зелень на серебряных травах и с серебряными подковками, да заохал, пал на постель и жалобно стал просить:
- Отнесите Ивашку хворенького, старенького, в баньке исполоскаться, испариться, али жалости у вас нету …

К двум же волхвам – мужикам, что позваны были на Москву от земли вологодской, да лечить господина Иоанна отказались, прорекши ему собачьими языками скорую кончину, послал он боярина Бельского, с наказом содержать тех холопей в привете, покуда к ним сам не пожалует.
- Ужо ночка станет я сам от смердов вдосталь все выпытаю.

А пока в низкой парильне, в мятном пару и в дыму благовоний, палатные бояре, задыхаясь от жара, утирали рукавами отмокшие лица и бороды.

Скоморохи тешили Иоанна долгими песнями. Скоморошина жмется на корточках, в соломе, у боярских влажных сапожек, свистит, бьет в воловые бубны, а глаза скоморохов подняты на полати, где сладко покряхтывает хворый господин.

Жидкие волосы Иоанна прилипли к скулам, обливают его водой из греческих медных кувшинов, растирают бархатами его костлявые руки, повисшие на мокрых плечах гридных отроков. Иоанн почихивает и постанывает:
- О-ох… Спинку Иванушке разотрите, ножиньки мои – ох…

И жалобно кличет из банного пара боярина Бельского:
- Мужиков ты мне соблюди, мужиков, в ноченьку сам допрос держать буду…

После банного чина понесли Иоанна в пеленах, накрывши персидской хламидой, к опочивальне. Там повелел Иоанн подать себе шахматы и чашу малинового меда.

Припивал Иоанн мед, облизывал губы и, собравши в горсть, утирал жидкую, еще мокрую бороду. Он развеселился, забавляясь конями и крутыми ладьями, поднял с шахматной доски короля, потыкал его, чтобы поставить, и потрясло тощие Иоанновы руки, потрясся он весь и пал на половицы лицом.

До заката солнечного, на семнадцатый день марта, предрекли вологодские волхвы безпокаянную кончину Иоанна всея Руси, так и сбылось.

***

Так и сбылось.

Сбылось так, что в Кремле жил Дзержинский. В его сводчатых покоях стояли вдоль стены венские стулья, на которые он никогда не садился, кожаный диван в углу и на столе графин с несвежей водой.

Стены были выкрашены серой масляной краской, точно в холодной конторе. Нежилым был воздух в покое, куда, на жесткий диван, Дзержинский приходил спать.

В темноте он стягивал неспешно носки. На ногах его, как и на руках, были бескровные, гибкие и длинные пальцы. Он стягивал через голову долгую, точно саван рубаху, от нее шел горьковатый запах – не пота, не болезни, - а землистый запах нежити.

Запах раздражал его, каждый день он менял белье, но и от серого френча и от концов бескровных пальцев, от бескровных, с глубоким и очень нежным вырезом ноздрей, от впалой груди, от тела, от его дыхания, от зевка, шел землистый запах нежити.

Узкой ступней он подталкивал под диван сапог и сидел в темноте, приглаживая свои бесцветно-русые волосы, которые отблескивали у него жиром и ровно падали назад, как бывает у мертвецов.

Он ложился на диван боком, поджавши длинные белые ноги, где у него выпирали под коленями хрящи – перепонки. Он засыпал мгновенно. Если бы смерть могла спать, она засыпала бы также. Он спал крепко, без снов, и только серенький и крошечный, как паук или глазастое насекомое, старичок навещал его по ночам.

Старичок присаживался на краешек венского стула, чесал за ухом, чуть почихивал, и молча смотрел на него.

Старичок был похож на серого кузнечика. Дзержинский пристально и холодно рассматривал его и никак не мог заметить в темноте, чем старичок чешет за ухом: ногой или рукой. Это Дзержинского смешило и он не раз смеялся ночью гулко и резко.

Старичок тоже смеялся, облизывая губы кончиком языка. Дзержинскому казалось, что на голове старичка странная лисья шапка с острым верхом, а на паучьих жидких ножках черные козловые сапожки.

Сначала старичок присаживался на краешек венского стула и всю ночь выстукивал костяшками пальцев по столу – тук-тук-тук, - точно ожидая чего-то, потом стал садиться на постель и, щуря мордочку, ухмылялся и почесывал за ухом как кошка.

Когда Дзержинский пустил в старичка графином, ночной гость заусмехался, молча покивал головой, пересел на постель еще ближе, и вдруг прыгнул Дзержинскому на грудь и стал ластиться к нему, урчать и поглаживать сухими лапками вокруг его шеи и услышал Дзержинский, как звякают его железные когти. А в гробу Дзержинский лежал посиневший, точно придушенный.

***

В Новгороде у моста не замерзает Волхов. В самую лютую зиму дымится там темная полынья. В скудельницу вод метала опричнина новгородцев и навеки-веков потеплел будто Волхов от человеческой крови.

Будто в те времена, когда русские пашни исчахнут в бесплодии и выступит из под земли кровь, выйдут на лицо все окаянные, все отреченные, восстанут из недр прикованные цепями на тысячу лет ересиархи, богоотступники, охулители и будут терзать русскую землю отросшими за тысячу лет когтями, не щадя ни матери, ни дитяти. Тогда то и зашмыгает как мышь, серенький старичок, мясоядец и расхититель вольной красы новгородской, государь Иоанн Окаянный. Есть такое предание в Новгороде.

Есть предание, что ему, окаянному мясоядцу, за всю пролитую им кровь христиан, повелено грызть мертвецкую падаль всех ересиархов, хулителей, богоотступников, терзателей русской земли. Глубже и глубже врастаются в землю зубы его, и когда он уйдет в землю весь, тогда и затянется жезлиная рана Ока Исусова и воссияют Божьи Очи над русской землей.

Иван Лукаш


  • 1
читал до этого только "Дом усопших"

Литература эмиграции очень специфична, по-своему, но забыта точно незаслуженно.

совершенно согласен.

Дзержинский... Иоан...
Иоан... Дзержински...
Как много, оказывается, фобий развелось в мозгах русской эмиграции...
Впрочем, ничего удивительного... Вот кому не предлагать животику умертвить... Но с чьей подачи бесконечные потоки крови потекли...

Кстати, И.Грозный всегда был для меня персонажем мрачным, несмотря на его прогрессизм. И, тем не менее, альтернативы его политике - и что касается боярства, и Ливонской войны, - были ещё хуже. Другое дело, что методы ... дык и Варфоломеевская ночь не на другой планете приключилась, а ведь синхронно дело было.

Перевернутый мир, - чем более погружаешься в их повседневщину, отраженную в прессе эмиграции, в заметочках, в рекламе даже, - больные, надлом чувствуется безнадежный. Лузеры, пытающиеся заставить себя поверить, что не всё потеряно. Первое поколение, т.н. "староэмигранты", почти все ими написанное пронизано духом непримирения со свершившимся. Они навсегда ушли, а страна осталась. И даже как-то, сволочь, живет без них ... Психотравма незализанная налицо. Младоэмиграция, да хотя бы те, кто оказались за рубежом в малом возрасте, уже лишена была таких комплексов и слабо верила в возможность реставрационных процессов в Расее-матушке. А в принципе, доложу я тебе, друг мой, ежели взять моё собственное отношение к горбачевскому политбюро ЦК КПСС, то оно немногим отличает от выраженного Лукашем по отношению к железному Феликсу. Кстати, мы-то с тобою знаем, какой на самом деле правый был Ф.Э., что особо ярко проявилось в период его работы в ВСНХ (1924-26 гг.), и сколько им было сделано для восстановления н/х и как он буквально выцарапывал от своих бывших коллег спецов старорежимных, да прикрывал их у себя в аппарате.

Так что понять их очень даже могу. При ясном, опять же, осознании тупиковости их бытия в рассеянии. С другой стороны, свыше 1,5 миллионов уехало ... Население европейской страны практически, поболее чем в Эстонии народу проживало. Мир-мирок, с годами сформировавший особую культуру. Последняя и представляет для меня особый интерес, по крайней мере до тех времен, покуда эмигранты 2-3 поколения уже не стали слишком ассимилированы средой принимающих стран.

P.S. Тебе должно архипонравиться. По субъективным причинам, первая же рассказанная в этом суповом наборе байка переломила меня надвое и укатила под стол. Японские босоножки б/у, плывущие через пролив Лаперуза - это продукт очень сильных галлюциногенов.

P.P.S. Не удержался, процитирую утреннее, которое мне подбрасывают в ленту свыше, чтобы, значиться, проснуться побыстрее и качественнее: "...всякий раз, как я под влиянием друзей в ленте или идиотизма и мерзости нынешних управителей нынешнего государства начинаю слегка тосковать по СССР, организм подбрасывает мне что-нибудь физиологически отвратительное или физиологически же невыносимо тягостное о советском прошлом."



Edited at 2014-01-21 03:47 am (UTC)

Как это вижу я, наши "дорогие" отъезжанты первой волны, ни на секунду не задумываясь о собственном вкладе в дело уничтожения страны "французских булок", затаили страшную обиду на большевиков, пугающий образ коих, опять же, сами себе и нарисовали. Сами придумали - сами испугались. Соответственно, на мой взгляд, цели и задачи покинуть "немытую Россию" диктовались скорее эмоциями, нежели здравым смыслом. Это о тех, кто рванул за кордон до Красного террора. Вот, к примеру, господин Иосилевич очень подходит под это моё определение - денег на то, чтобы свалить оказалось достаточно, а так как в своей ипостаси он скорее всего не будет там востребован, то занятие остаётся одно - не склоняя гордой главы воевать в интернете с кровавым режимом.
С началом полномасштабных боевых действий и провозглашения политики военного коммунизма, для многих представителей интеллигенции бегство стало единственным возможным средством спасения жизни, и, ясен хвост, бегущий не будет вдаваться в подробности причин и следствий, заставивших догоняющего обагрить свои руки человеческой кровью. И, естественно, избежав "комиссарской гильотины" спасённые, тем не менее, иного облика своего врага не могли себе представить. Даже по прошествии многих лет для них он остался на уровне 18-го года - не бритый, грязный, стоящий по щиколотку в мозговой субстанции замученных невинных - и только невинных! - жертв, от ступней до макушки забрызганный кровью, с заветным маузером в руке. Думаю, что воспоминания Валентинова о Железном Феликсе не были ими приняты на веру, вернее, я даже в этом уверен.

зы: Ты прав - действительно, архипонравилась подборка басен. Без прокладок и патронташа из туалетной бумаги она была бы не полной. Правда, анекдота из жизни продуктового магазина, про еду, которую покупателям стоит приносить с собой, и ежедневного сбора трупов в водочном отделе всё же не хватает.

ззы: а вот это я наверное не понял. Это такой тонкий стёб, или действительное мерило счастья: "...Не помнить вкуса майонеза — прекрасно. Счастье — устать от красной рыбы. Радость — иметь возможность вообще не есть хлеба и макаронных изделий..."?

Хотя, Валентинов публиковался именно там, в эмиграции. И о "железном Феликсе" я находил вполне добросовестные свидетельства в эмигрантских газетах ... постараюсь найти, а то не скопировал вовремя. Как Дзержинский расстрелял за пьянство какого-то старого большевика, который будучи в хламину упоротым, размахивал у него под носом мандатом общества трезвости и вел себя неподобающим революционеру образом. Потом принципиальный Эдмундыч поимел большие проблемы по этому поводу с Лениным.

Г-н Яцутко, думаю, ни разу не прикалывается. См., к примеру, его же: "Помер робот-самурай Хиро Онода ... Его 30 лет в лесах - вполне себе вариант лихого и бессмысленного существования. Концентрированная эссенция сакрализации и романтизации всякой вредной мерзости, вроде государства, присяги, приказа и т.п."


Я читал эту историю с расстрелом пьяного большевика, не помню где, но помню, что тогда принял её за утку.
Ясно, ещё один самовлюблённый эгоцентрик. Какое-то унылое у него счастье...


Edited at 2014-01-21 02:45 pm (UTC)

И как же обстояло дело с кончиной ФЭДа в реальности?

  • 1
?

Log in

No account? Create an account