Previous Entry Share Next Entry
О мыслях по поводу русской литературы-1931: по обе стороны границы
Breviarissimus
breviarissimus

Многие из нас помнят, разумеется, знаменитую характеристику РАППовской гвардии литературных критиков, данную М.А.Булгаковым в романе "Мастер и Маргарита". Достаточно взглянуть на колоритную фигуру мерзавца Латунского. Кстати, говоря, прообраз Латунского, возглавлявший с 1930 по 1937 гг. Главный репертуарный комитет СССР малоизвестный драматург Осаф Литовский (Каган), сподобился дожить до публикации "Мастера" в 1966 г. Правда, человеческого в нём к тому времени оставалось немного: "На ложе сидит маленький старичок в майке-безрукавке – руки, шея, грудь открыты, белы, дряблы, кости торчат от худобы. Что на нем одето ниже пояса, не видно – эта часть тела под столом. На столе же стерилизатор со шприцами и коробка с ампулами наркотиков. ... Старик почти все время занят: берет шприц из стерилизатора, следом ампулу, чуть надпиливает ее, отламывает кончик, набирает содержимое в шприц, протирает плечо ваткой, вкручивает иголку в плечо, сверху вниз. По прошествии десяти минут берет следующий шприц – и вся манипуляция повторяется точно до мелких движений. … В поликлинике мне рассказали, что он был официально разрешенным наркоманом". А когда-то, в достопомятные тридцатые, большой был затейник и ударник критического труда. Даром что "попутчикам" и "булгаковщине" от него доставалось на пролетарские орехи ... самого Вильяма нашего Шекспира не пожалел: "Яго – не только “персональный злодей”, но и объективный зачинщик национально-революционной вспышки. Отелло не только стареющий герой, но и обыкновенный наемник венецианских колонизаторов". Показательный был товарищ, ультралевый, до степени одурения, на сей почве (есть упоминания в мемуаристике) дружил с Мейерхольдом. И таких, ожесточившихся на почве своеобразных трактовок классиков марксизма в окололитературном мирке Союза начала 30-ых был, почитай, каждый второй. Задачи критики были редуцированы, по большей части, к пригвождению и разоблачению, ввиду чего критические "подвалы" в кулюторных изданиях тех лет более напоминали (по стилистике) репортажи из зала суда.

Естественно, всматриваясь в это громокипящее буйство классового чутья, кое заменяло членам РАПП всякие иные таланты, эмигранты на берегах Сены вздыхали и привычно пожимали плечами: "Чего с бесенят-то взять?". За всем тем, ввиду скудности собственного писательского цеха - вспомним, что до громкого заявления о себе "младоэмигрантов", таких как В.Набоков или Г.Газданов, еще оставалось несколько лет, - лишённые Родины апатриды жадно читали, обсуждали любые докатившиеся до забугорья новинки советской прозы и поэзии.

К примеру, один из самых тонких эмигрантских критиков, Георгий Викторович Адамович, регулярно давал обзоры писательского процесса в СССР. Открываем наобум один из номеров "Иллюстрированной России за 1931 год, скажем, № 18 (311) от 25 апреля, очередной выпуск его рубрики "Литературная неделя". "В советской литературе - мало нового. Пильняк странствует по заграницам, Леонов председательствует во всевозможных союзах и составляет резолюции о необходимости "быть начеку". Бабель молчит. Всеволод Иванов жалуется, что у него завелось слишком много тезок. Преемники и наследники Маяковского ссорятся из-за того, кто же из них настоящий преемник."

И далее совершенно прелестный пассаж о сов. критике (по прочтению которого мне и вспомнился подлец Латунский-Литовский-Каган): "Критики ссорятся из-за ... впрочем, я не берусь определить и рассказать из-за чего, собственно говоря, советские критики ссорятся. Невооруженным глазом этого не разглядеть. Каждый из них упрекает своих собратьев, что те - "оппортунисты", "троцкисты", "антиленинцы", "рвачи", "лакеи капитализма" и так далее... Но разницы между ними нет. У всех - те же слова, тот же тон, та же глупость, искренняя или напускная." Соглашусь с Адамовичем. Практически тот же лексикон приходит на ум, когда пытаешься читать материалы дискуссий в Пролеткульте, РАПП, споры среди молодых бухаринцев из Комакадемии и пр. следы культурного процесса рубежа тридцатых. Вроде бы до окостеневшего соцреализма еще далеко, не было пока 1-го съезда писателей (1934 г.) ... но догматизм ярых "лефовцев" тошнотен едва ли не больше послевоенного "Кавалера Золотой звезды". Другое дело, что умнейший, образованнейший Георгий Викторович сам был грешен в плане нетерпимости - позднее, всего через пару лет, он отметится если не травлей, то уж во всяком случае злобной кампанией в адрес бедствовавшей в эмиграции М.Цветаевой. Как знать, может по-иному сложилась бы судьба Марины, если заткнулись бы вовремя, со своим эстетским неприятием цветаевского "азианизма" и прочими дурацкими претензиями, Г.Адамович, да его вечный напарник по критическим заметкам Г.Иванов. Кто знает ...

Но покуда блистательный знаток стилистики, уже призанный корифей критики, оглядывает пейзаж Советской России весны 1931 года и замечает лишь одно "Явление сравнительно заметное: вышел новый роман Фадеева, наиболее даровитого из писателей именуемых "пролетарскими" (в отличие от "попутчиков") - "Последний их удэге". Парадоксальный, если судить с высоты прошедших десятилетий вывод, особенно учитывая - как глубоко и прочно похоронено ныне творчество А.Фадеева. И если фигура Л.Леонова (который "быть начеку") стараниям Прилепина ещё как-то теплится мерцающей в мраке минувшего звездой, то ранние романы Фадеева выпали из списка обязательного чтения русского интеллигента, сдается мне, надолго. Про "Молодую гвардию" и вовсе молчу - зело неполиткорректна. История, зачастую, расставляет творцов не по ранжиру способностей, а как Клио взбредёт на ум: Мельпомена, покровительница людей искусства, взбалмошна, а её памятливая и упорная сестра отличается не то чтобы злонравием, а прихотливостью, норовом. Глядишь, лет через 50 или 100& библейские изыски Булгакова будут казаться наивными, сатира на быт 30-ых - непонятной, а "Разгром" Фадеева будет почитаться за признанный источник по истории установления Сов. власти в Приморье. Всяко, господа, быват.


Г.Адамович, отповедь страдальцам по хрусту французской булки:

"Сжечь книги, консервативные или революционные, все равно,
закрыть почти все школы, разрушить все "стройки" и "строй",
и ждать, пока не умрет последний, кто видел иное ... когда
улетучится всякое воспоминание об усилиях и борьбе
человека, да, тогда, пожалуй, можно было бы попробовать
святороссийскую реставрацию. В глубокой тьме,
как скверное дело
..."

Когда мы в Россию вернемся…
 о, Гамлет восточный, когда? –
 Пешком, по размытым дорогам,
 в стоградусные холода,
 Без всяких коней и триумфов,
 без всяких там кликов, пешком,
 Но только наверное знать бы,
 что вовремя мы добредем…

 Больница. Когда мы в Россию…
 колышется счастье в бреду,
 Как будто "Коль славен" играют
 в каком-то приморском саду,
 Как будто сквозь белые стены,
 в морозной предутренней мгле
 Колышутся тонкие свечи
 в морозном и спящем Кремле.

 Когда мы… довольно, довольно.
 Он болен, измучен и наг.
 Над нами трехцветным позором
 полощется нищенский флаг,
 И слишком здесь пахнет эфиром,
 и душно, и слишком тепло.
 Когда мы в Россию вернемся…
 но снегом ее замело.

 Пора собираться. Светает.
 Пора бы и двигаться в путь.
 Две медных монеты на веки.
 Скрещенные руки на грудь.

 1936 г.



?

Log in

No account? Create an account