Previous Entry Share Next Entry
О сибирской красоте
Breviarissimus
breviarissimus

Велика и обильна заповедными местами Россия, раскинувшаяся вальяжно, по-медвежьи, от янтарного Кенигсберга до гейзеров Камчатских, многими часовыми поясами подминающая под себя карту мира. Среднеевропейскому обывателю, замороченному мышиной возней в карликовых офисах, лихорадочно мятущемуся в поисках бабла и находящему отдохновение в чеканной формуле им. Ю.И.Лебедева «кино, вино и домино», трудно даже представить размах и величие природных богатств собственной страны.


С обывательской точки зрения Анталья, Гоа и Шарм-эль-Шейх существуют, ибо они раскручены, как некая эталонная «курортная реальность». Вписаны в справочники и разнарядки прилипчивых турагентств. Точно также Елисейские поля, пирамиды в Гизе и Niagara Falls суть достопримечательности, известные всем и каждому, навязшие в зубах и растиражированные сверх меры, до лёгкого сблёва. В то же время, помимо в Ниагарского водопада, в той же Америце есть гораздо более впечатляющие и духоподъёмные места, вроде того же Иеллустоунского национального парка и Гранд Каньона… Схожим образом в России есть тысячи мест, достойных стать туристическими Мекками, но не никогда ими не станущих – и слава Богу.


С одной стороны, отношение массы населения к туризму как необременительному отдыху в гамаке с непросыхающим дринком в глотке неминуемо вступает в противоречие с первозданными комарами, распутицей и сортиром под ёлкой, а с другой – буде уже описывающийся мною когда-то дивный остров Монерон посетит более 1000 человек в сезон, то его экосистема просто не выдержит увеличившейся антропогенной нагрузки, и мы получим в обозримом будущем оголившийся, пустынный клочок скал в океане.


Сибирские заповедные места также надежно укрыты от разрушения самой удаленностью от европейской части России; оставаясь нетронутыми уже тысячи лет, они девственно хранят красоты, порою недоступные воображению и вводящие случайного путника в смятение – масштабами, красками, первозданностью. Стоит только выехать из черты любого сибирского города, и гарантированно через 1-2 часа езды на автомобиле вы попадаете в мир ab ovo, мир человеку не чуждый, но могучий своей самостоятельностью, независимостью от прихотей цивилизации, который незыблемо сохранится на лике Земли, даже когда человечество сдует очередным мановением эволюционного ветерка.


Вот и окрестности Томска, старейшего университетского центра Зауралья, одного из первых форпостов русской колонизации бескрайней Сибири, вызывают немалое удивление и восхищение у случайных командировочных, чудом забредших в край гнуса и бескрайних лесов.


"… во 109-м году проведан и поставлен Томской город острогом на Томе реке, вверх от Оби реки, на горе, над Ушайкою речкою. А проведывал и острог ставил посылан из Тобольска тобольской сын боярской Василей Фомин сын Тырков с тобольскими, и тарскими, и березовскими, и иных городов служилыми людми. И во 110-м году в Томской город первые воеводы Василей Васильевич Волынской да Михайло Игнатьев сын Новосильцов. Они первой и город Томской поставили рубленой..."

(Книга записная. 1687 г. // Полное собрание русских летописей.- Т.36.Сибирские летописи. Ч.1. Группа Есиповской летописи. - М.,1987. - С. 141. ).


В (7)112 году от основания мира, или в 1604 году по более привычному нам летоисчислению деревянный острог был заложен и русский человек вступил своим бестрепетным сапогом в умопомрачительные заобские дали.


Местная страна была населена сотнями племен, как автохтонными кетами, селькупами и прочими палеоазиатами, влачившими существование вполне гомеостазное (наподобие австралийских аборигенов), так и грызущимися между собой татарскими родами, осколками Орды, властными и угасающими отблесками чингизидовой саранчи. Один из татарских князей, Тоян, правивший родом Еушты («еушталар» - тат.) в 1604 году дальновидно присягнул Руси, вместе своими 300-ми «улусными людишками», благоразумно выклянчив освобождение от ясака. Взамен он пообещал боярам Сибирского приказа всяческую помощь в приведении под руку Москвы кыргызов, чатских татар и теленгутов, своею агрессивностью создававших много проблем передовым факториям русского государства в тех изобильных местах. Долго Тоян, стоя на коленях зачитывал нескончаемую «государеву титлу»:


«…всея Руси самодержцу, Владимирскому, Московскому, Новгородскому, царю Казанскому, царю Астраханскому, царю Сибирскому, государю Псковскому и великому князю Смоленскому, Тверскому, Югорскому, Пермскому, Вятскому, Болгарскому и иных, государю и великому князь Нова-города, Низовские земли, Черниговскому, Рязанскому, Половецкому, Ростовскому, Ярославскому, Белозерскому, Обдорскому, Кондинскому и всея северные повелителю и государю Иверские земли, Карталинских и Грузинских царей, и Кабардинские земли, Черкасских и Горских князей и иных многих государств государю и обладателю, по своей басурманской вере, на том, что быть мне, Тояну, под его государевой высокой рукою…».



Дело было чрезмерной важности и потому с ним торопились как на пожар. Одних «кодских» остяков под командованием Онжи Алачева, было привлечено к постройке Томского острога 100 человек. За эту услугу «славной остяцкой фамилии Алачевых» , как гласит грамота царя и великого князя Василия Ивановича («лета 7114 июля в 12 день») «Мы Юнжю Юрова пожаловали в Котцокой земле княженьем»; ему отдали во владение несколько волостей, предоставив собирать с них ясак в свою пользу, причем приказано было возвратить отобранного в казну у брата Онжи Игичея, после его смерти языческого идола (и кто там болтает о европейских корнях политкорректности?) – «который был по их вере Палтыш болван, велели ему отдати». Вот как бережно относилось Московское правительство к инородцам и как ценило их услуги: «А того над служилыми людьми смотреть и беречи накрепко, чтоб они по городкам и по волостям ясачным людем обиды и насильства не чинили никоторые делы, а которые учнут воровати и ясачным людем насильства чинити, и воров от воровства имати и бить батоги, и в тюрьму сажать, смотря по их винам, и всяким новым людем береженье и ласка и привет держати, чтоб им них в чем нужи никоторые не были…»



И, с другой стороны, насколько оно понимало всю архиважность колонизации этого края. Миллионы квадратных километров земли, изобильной и суровой, ошарашивали даже суровых сургутских казаков-первопроходцев, не говоря уже о переселенцах из голодающей Руси Владимирской и Ростовской (вспомним – 1604 год… уже третье лето неурожая, до Смуты остается менее года. А упомянутая грамота остякам (1606 г.) подписана сменившим уже Лжедмитрия Василием Шуйским).


«Нельзя достаточно нахвалиться плодородием окружающих местностей. Повсюду лежит такой тучный чернозем, что еще никогда не было необходимости удобрять его, и притом такой рыхлый, что работа земледельца очень облегчена. Впрочем, в отношении плодородия в Сибири много мест подобных Томску. … Плодородие страны должно … привлечь туда большое количество населения», - восторженно писал в XVIII веке яростный ненавистник Ломоносова, но вполне объективный летописец Георг Фридрих Миллер. (История Сибири. - М., 1999.- Т.1. Гл. 5: Строение городов и острогов Нарыма, Кетска и др.- С. 305.). Действительно, колонизация Сибири продолжалась в течение XVIII и XIX века, приобретя особый размах в столыпинскую реформу, когда более 2,5 млн. человек из европейской части Империи переселилось в эти девственные дали, перемешавшись с более ранними поселянами («чалдонами») в великом и уникальном «плавильном котле», аналогов которому в российской истории более не сыскать. Среди них были и мои предки…


До самой линии горизонта, пока хватает бессильных глаз, величавой зеленой ширью лежат вокруг Томска леса, бесконечные и извечные. Не хватает сил человеческих сгубить великолепие и буйство природных сил, даденных этому краю свыше, помимо и вопреки замыслам любителей «цивилизовать дикое». Прорезаемые лентой реки Томи («тома» или просто «река» по-кетски, но тут же слышим мы «тоом» - темный, глубокий – кетск.), смешанные леса с преобладанием хвойной растительности растянулись 500-километровой полосою с запада, окруженные с востока и севера царственной тайгой, совсем уже сумрачной и неосвоенной.


Одно из самых моих ярких воспоминаний детства – шумно взлетающие из-под ног, невидимые ранее и недовольные присутствием двуногого существа, глухари. Я изрядно пугался этой крупной птички, производившей на взлете из подлеска немалый шум… а всего-то мы ходили по грибы, отъехав от Томска чуть более 15 км, к деревне Тохтамышево (да-да, топонимика подсказывает – это одно из родовых мест улуса хана Тохтамыша, проклинаемого в русских летописях, спалившего Москву дотла в 1392 г.).
Заходить же в глубоко в сплошные «ельняки» мне строго-настрого воспрещалось, поскольку в чащобе запросто могли прогуливаться медведи, не говоря уже о более мелком зверье, вроде лис и росомах (правда наш сосед по дому, из коренных остяков, заядлый узкоглазый охотник с натасканной лайкой, баял чо он предпочел бы выйти на ленивого медведя, нежели на злобную, живучую и мстительную росомаху). Еловый лес – это царство мшистого сумрака, почти лишенное подлеска, толкиеновское лихолесье… ель слаба корнями, лишена стержня в почве как у сосны, и падает, валится под порывами шквальных осенних ветров, создавая многокилометровые непроходимые буреломы.


Иную картину мы видим в сосновых «рёлках» (местн. диалектн. – «молодой сосновый лес, в основном на возвышенностях верховых болот»). Тянущиеся вверх к небу тоненькие деревца, сухой воздух и где-то вверху - колеблемые ветром светло-зеленеющие кроны. Сосновые леса Притомья именно «прозрачны», а по летнему утру подернуты горьковатой дымкой от тлеющих за сотни километров торфяников. Здесь царство грибов – боровые белые, приземистый аккуратные крепыши, многочисленными семьями греющиеся на скупом солнце, склизкие и аппетитные маслята, так славно шкворчащие с лучком на костерке, подберезовики и тьма сыроежек, которые местные автохтоны попросту игнорируют, не считая их за достойную добычу.


В распадках и во влажных бочагах мшистые полянки уступают свое место засилью папоротников, перемежающихся великолепными ягодниками: костяника, брусника, черника… за клюквой надобно забираться севернее, к тому месту, где вертлявая Томь вливается в широченный, завораживающий поток Оби. Как-то мне довелось, единственный раз в жизни, увидеть ледоход на Оби: трехкилометровая полоса грохочущего льда, встающего на дыбы, рвущегося пушечными залпами, искрящаяся бриллиантами до «снежной болезни» в глазах (обычное дело, когда глаз часами не видит ничего, кроме ярчайшего отражения солнца в заснеженных просторах).


Ежели в конце ХХ века томское подбрюшье поражало меня нетронутой природой, то сложно представить, каково было тем отважным первопроходцам, что стремились «к последнему морю», на загадочный Восток, прочь барских тягот и вперед на волю сибирскую. Скороспелыми опятами вырастали острожки, радиально разбегаясь от центровых опорных пунктов, служа военными укреплениями и становясь попутно торжищами, привлекавшими «ясачных и темных людишек» окрест, всех языцей. Некоторые из этих укреплений разрослись позднее в настоящие деревни и села, дожившие до наших дней.


Именно таким образом было основано в 1620 году село Спасское, в 18 верстах на юг от Томска, на месте казачьей заставы 1609 года. В архитектурных справочниках мы можем найти упоминание о том, что местный храм, 1799 года постройки, является памятником т.н. "сибирского барокко". Церквушка и вправду хороша... С 1923 года Спасское носит имя болгарского коммуниста Василя Коларова – ох уж эта интернациональная солидарность! В свое время я был немало поражен, открыв «Топонимический словарь Западной Сибири» и узрев указанный выше факт переиначивания… в детстве мне казалось, что Коларово – исконно сибирское, такое «вкусное» название, а тут, на тебе, коммунист, да еще и болгарский! Как бы то ни было, переименование ничуть не украло прелести этой деревушки Томской губернии, служащей ныне центром «Особо охраняемой природной территории «Обнажение Синий утес».


На протяжении 3-х километров, высокий правый берег Томи у Коларова имеет неправдоподобный, иссиня-сиреневый цвет. Размыв поздние третичные и четвертичные отложения, река вынула из недр и представила изумленному миру сланцы каменноугольного периода, создав нерукотворный памятник – непередаваемого оттенка утесы, кряжи, вдающиеся откосами в стремнину. Оторвать от них глаз, когда ты видишь впервые это чудо, практически невозможно. Обкомовская дача, притулившаяся сверху, стала теперь «газпромовским» санаторием, но ещё помнит удельного князя всея Томи, 1-го секретаря Томского обкома КПСС (1964-1983 гг.) Егора Кузьмича Лигачева, так любившего отведать здесь, среди первозданной красоты настоящих пельмешек с медвежатинкой…


Сложно описывать здешний биогеоценоз, ибо скатываться в наукообразное описание – не комильфо, а художественным слогом аз грешный владеет не ахти. Но пейзажи здесь, доложу вам, под стать Левитану, если бы только он взялся писать не тихие березки, а могучайшие сибирские кедрачи. Ширь и воля, пополам со странным ощущением необычайности – темные воды, спокойные и величавые, почти чернота внизу и синь склонов, увенчанная поверху зеленой полоской, а надо всем бутербродом – целое небо, крыша мира. Конечность себя-как-человечка ощущается здесь особенно остро, и не потому, что тонешь в бескрайности, как при виде океана… нет, просто такова сила умиротворения при виде безобидного ЧУДА, синего-пресинего утеса в дальних-предальних краях, таком родном сибирском иномирье.

Село Спасское. XIX век.
 

Коларовская барочная церковь. Отголоски Версаля у антиподов.


И ещё храм...


Синий утёс. Великолепие.


И это все о нём. Кстати, Липатов тут любил бывать...


Без комментариев.


Коларово издалека


Утёсы зимой. Безмолвие.

?

Log in

No account? Create an account