Previous Entry Share Next Entry
О малиновом варенье в горах над Греноблем
Breviarissimus
breviarissimus

Иногда они возвращались. Сразу после опубликования указа Президиума Верховного Совета СССР от 14 июня 1946 года "О восстановлении в гражданстве СССР подданных бывшей Российской империи..." из Франции на родину выехало 360 эмигрантов. Среди них был писатель Николай Рощин (наст. фамилия Фёдоров, Николай Яковлевич), 1896-1956 гг., также публиковался под псевдонимом "Р.Днепров" - его биография достаточно подробно изложена здесь, так что нет смысла её пересказывать. Единственно отмечу, что писатель безусловно яркий, талантом своим близкий, как мне показалось, к М.М.Пришвину - по силе описаний природы, по явной, сквозящей в каждой строке любви к окружающему миру, пониманию его красоты. Большой друг и многолетний сосед И.Бунина, он принадлежит к плеяде литераторов, полностью сформировавшихся в русском зарубежье, и во-многом потому оставшихся неведомыми сначала советскому, а потом и российскому читателю.

По приезду в СССР Рощин поначалу печатался (от случая к случаю), но сборник рассказов о животных "зарубили", а попытка опубликовать "Парижский дневник" участника Резистенцы (Н.Я. неоднократно арестовывался гестапо) вызвала резкое отторжение совписов. "В октябре 1947 года на секции прозы Союза писателей состоялось обсуждение рукописи "Парижского дневника", создававшегося под грохот фашистских бомбежек и рев сирен. Обсуждение вылилось в идеологический разнос, и путь к опубликованию "Дневника" был закрыт. Переживания по поводу невозможности осуществить свои творческие планы подточили духовные и физические силы Николая Яковлевича, и 26 октября 1956 года его не стало."(источник). Этот интереснейший документ эпохи так и не увидел никогда света, по сей день рукописный вариант "Дневника", хранится в Российском государственном архиве литературы и искусства (Ф.2204, оп.1, ед.хр.3). Отдельные рассказы Н.Я.Рощина перепечатывались в современной российской периодике, но совершенно разрозненно и бессистемно. Единственный его большой роман, автобиографическая "Белая сирень", посвященный судьбе поколения, сгоревшего в огне I Мировой войны, также более не издавался (изд. "Возрождение", Париж, 1937 г.).

По приезду он напишет Бунину: "Сбылся самый светлый, самый прекрасный мой эмигрантский сон. Пошел к Кремлю и расплакался". К сожалению, Родина не ответила репатрианту взаимностью и, сказать по правде, вряд ли уже имя Николая Рощина станет когда-нибудь широко известным русской культурной общественности. Поэтому я считаю своим долгом хоть на грошик, да вернуть долг: дарование у Н.Я. было мощное, и даже М.Алданова с Газдановым я бы рядом поостерёгся ставить. Возможно, в несправедливом забытьи, отчасти виновен и сам автор - писал бы гражданственно-политические тексты, "взвейся-развейся", эпопеи многотомные и злые памфлеты, глядишь - и отложился бы в памяти, хоть у красных, хоть у белых. Но напротив, критики особо отмечали, что "Рощин по характеру дарования - живописец-акварелист. Письмо его правдивое, искреннее, никогда не поражает ни яркостью, ни густотою красок. Мягко намечаемые контуры, ласкающие пятна светотеней, робкая нежность колорита, умеренность безыскусственной композиции, а главное, необычайная чистота, даже как бы целомудренность общего тона... он по праву должен быть причислен к заметнейшим современным русским мастерам пейзажа". Акварелисты у нас редко в чести бывают, нам бы гуашью по плакату, шершавой кистью от Британии до Ганга ...

Представляю уважаемой публике не переиздававшийся ранее очерк Н.Я.Рощина "Горный житель". Напечатан был в "Возрождении", Париж, № 3932 от 09 марта 1936 г. Безыскусно рассказанная, трогательная история о русском солдате - инвалиде, живущем отшельником в горах "двадцать вёрст" к северу от Гренобля; судя по описанию имеется в виду хребет Шартрез (Chartreuse). Почитайте, того стоит.


Горный житель

Р.Днепров.

Старый, расшатанный автобус пуст. Я сижу рядом с шоффером, и хоть разговор с рулевым запрещён под страхом штрафа, как о том гласит табличка, беседа у нас не прерывается. Автобус наверное переделан из дилижанса и шоффер добродушен, как кучер минувшего века. Он рассказывает мне о горах, о политике, о Париже, наконец, - о России.

- А вот тут, за горой, тоже русский - Пьотр, может быть, знаете? Он немножко дикий, но хороший человек. Мы будем проезжать мимо.

Не доезжая до конца рейса, выскакиваю из автобуса против узкой тропинки. Высота сильная, больше тысячи метров - половина расстояния между голубой долиной глубоко внизу и рваной белой бахромой снега, до которого, кажется, рукой подать. Полотнища снега вблизи, но вокруг всё очаровательно зелено, пышно текут луга, и прохладою среди жары дышат леса - ель, горный дубняк, берёза.

Медленно поднимаюсь в гору. Воздух остр пленительно, грудь глубоко забирает дыхание. В лесу тень, вверху игра света и теней. Выхожу на опушку и вдруг, - запах жилья, дыма, а в нём - что это? - острые струйки того жара, который даёт только горячее варенье. Выхожу на избитую каменистую дорогу. В стороне от неё, у леса, стоит каменный шалаш, куб в сажень по ребру, под плоской крышей, без окон. Эти пещерные постройки в горах так же часты, как древнее Распятие на перёкрестках дорог внизу, - склад для инструментов, укрытие от дождя, убежище пастухов? Перед шалашом, сложенный из того же дикого камня, возвышается небольшой очаг, а на нём цинковая лохань для стирки белья.

В лохани бурлит, пенится ароматная лесная мелкая земляника.

- Очень приятно познакомиться, прямо трэ бьен!* Садитесь на этот столбушек. Из Парижа? Вдвойне земляки, потому что я тоже там обитаю по зимам.

Выговор приятный, простой. Лицо сухое, несколько птичье, крупный кадык. Загорелое до индусской темноты, лицо кажется загримированным, и очень светлы глаза. Левая рука без кисти, но он необыкновенно ловко управляется с сухой культяпкой, перекрещенной лиловыми рубцами, придерживает коробку серных спичек, сбивает шляпу на затылок, толкает глиняный горшок с полки в свои объятия.

- Меня тут зовут "полторы руки", - "Пьер полторы руки". Это меня под Мазурскими** зацепило. Я был фельдфебель.

- Как же вы сюда-то залетели, на высоту?

- Простым случаем. Я тут у шалаша уже три года. Первый раз поехал к земляку. Он здесь недалеко крестьянствовал, на француженке женат. Ну, место понравилось, я сюда каждый год и прибываю.

- А в Париже вы чем занимаетесь? Расскажите.

- Можете слушать. Я семь лет в консьержах, дворник по нашему. У богатых людей живу. Дом большой, сад, цветы, а семья всего два человека, старики. Ну, так-то вот я четыре года отжил, а там старики мои не то, что обеднели, а оскупели, зиму, мол живи, а летом пожалуйте на воздух, промышляйте, как знаете. Зима придёт, приходите, посмотрим. Ну, я первый то раз и наладился к приятелю. Приехал, неделю пожил. Вышел как-то раз к лесу, гляжу, - мать ты моя честная, ягоды, земляники этой самой, ну, прямо, как у нас под Гжатском, будто кто сеял, конца краю не видно. Ходил я ходил, э, думаю, это дело надо поставить в промышленном масштабе.

"В промышленном масштабе", - у него любимое выражение, он употребил его уже несколько раз в разговоре.

- Я вам так скажу, - конечно, Франция страна торговая, богатая, и всё на виду, ну, а всё-таки есть что смышлёному человеку открыть. Тут ещё много можно поставить в промышленном масштабе.

- С земляникой пришла черника, ягода без пользы. А там и малина подошла, и я тут и руками всплеснул. По горкам такие дебри, ну, прямо тучи малины. Темная, крупная, будто вся в пуху, Ну, нет, думаю, тут надо масштаб брать. Это дело упускать нельзя. Оглядел я местность, а тут дожди, дальше солнце ударило, получилась по лескам прямо теплица. Ой, думаю, тут должно и не без грибов. И, правда, - под осень в этом пару в лесном всякая грибная поросль, как на дрожжах пошла. Белый гриб, наш подберёзовик, чёрный, всякая там опёнка на порубах, - возами собирай. Смотрю, и сердце заходит. Экая жалость, кабы знать-то! Ну, к зиме я в Париж воротился, живу и всё такое, а на сердце одна забота: как бы в промышленном масштабе мне дело наладить. Ну, вот пришла и весна, и опять мне на улицу, приятель мой из этой местности уехал, а я сам себе, - была не была, пойду-ка я на моё горное место. Тут и случай подвернулся, грузовик шёл на юг, к самому морю, я значит, и доехал. Я с тех пор так и езжу с грузовиками, как с чумаками, за четверть цены. Деньги у меня были, человек я бережливый, непьющий. Приехал, - а это в прошлом году было, - в этом шалаше и поселился. Он ничей, и спрашивать некого. Мужики все кругом смеются, - ишь, мол, древний житель, куда забрался!

Так-то они ничего, народ хороший. Ну, набрал я земляники побольше, сварил варенье, и наладился в город, в Гренобель. Обошел с пробою множество ресторанов, где говорят, что очень сладко, где, мол, - жидко, они-то французы больше к повидлу привыкли, ну, а где и понравилось. Так я с тремя ресторанами уговорился, что мол, постоянно буду поставлять. Вернулся я к себе на высоту, и заварить дело. Тут, конечно, мальчишки собирают ягоды, ее тут тоже едят, ну, а продавать некому, за двадцать вёрст вниз не понесёшь, двадцать туда, да двадцать обратно, а ежели на машине ехать, - то половина заработка пропадает. Ну, и стал я тут за гроши ягоду скупать. Такое поднялось, отбою нет, ягода пропадает, никак я не управлюсь. Вот так и пошло моё дело. Поначалу я сам возил вниз-то, а потом с шоффером договорился, он горшки мои заберёт, я пометку сделаю, а потом, значит, возвращается, я его и награждаю. Ну, вот, так-то я землянику обобрал, а потом малина подошла, и я за лето заработал больше тысячи франков, да два мешка малины насушил, в аптеки потом в Париже продал. Да что, слёзы одни, ведь я и восьмой части всего не собрал.

Сизый дымок стелется над очагом, в нём дрожат снежные вершины.У очажка лежат ароматные березовые поленца. Хозяин помешивает в лохани деревянной русской ложкой.

- Потерпите малость, сейчас кончу, тогда чай заварю, попьёте с пеночкой, если любите. У меня варенье знаменитое, тут такого и не знают.

- Да, это вы хорошо придумали.

- А как хорошо? Вот я вам скажу, - тут такие луга, столько цветов всё лето, и липа, солнце, тут для пчелы должно быть самое приятное место. А никому не в догадку, я тут мёда и не видал. Я это дело непременно выгляжу, тут, я вам верно говорю, можно наладить дело в самом промышленном масштабе.

Варенье кончено. На очажке стоит небольшой чугунный котелок, закипает вода, Хозяин сыплет чай прямо в воду, ставит две каменных чашки с выщербленными краями. Чай не Бог, весть какого вкуса, но пенки, лёгкие, с совершенно рубиновым сиропом под ними, - изумительны.

- А грибы?

- С грибами, конечно, потруднее. Их на месте не продашь. Француз гриба боится. Ну, всё-таки, в прошлом году много я их собрал, и намариновал и насолил три бочёнка. Повёз в Париж, а там у меня их с руками в русских магазинчиках оторвали, - гриб белый, крепкий, ни в какую Латвию за товаром посылать не надо.

- Да, вам надо дело расширять.

- Вот же, вот же, вот же я и говорю! Зря столько добра пропадает! Я вот и думаю в промышленном масштабе, чтобы всё прямо в Париж доставлять, с места, и чтобы ни одной ягоды не пропало. Этого дела я не оставлю. У меня нынче клиентов уж много больше, чем в прошлом. У меня продукт дешёвый, а по качеству такого и в стране нету. Коли всё будет хорошо, я и нынче должен хорошие дела сделать. Главное, - смеется он, - никакого налогу нет, и фабрика бесплатная, и рабочие не бунтуют.

- А как же вы грибы маринуете?

- О-о, это-то дело мне с детства известно. У нас край грибной. Бывало, заготовляем на всю зиму, до весны. Я больше всего грузди любил к в Великому посту, да тут вот, видно, земля груздю не нравится. А я еще и на войне грибом занимался, я в артиллерии был, у нас при батарее целое хозяйство развели. Гриб у нас в России хороший был, замечательный.

- Ну, приеду в Париж, вас разыщу, я тоже грибной любитель.

- Отчего в Париж? Если не торопитесь, да не очень избалованы, оставайтесь у меня ночевать, вот я вас грибками-то и угощу, для образца банку с собой держу. Только вот уж не обессудьте, будет скудно, я тут одним сыром питаюсь. Сыр, хлеб, да вода. Закусите, там я еще чайку вскипячу, с вареньицем, на закуску.

Вечер. На пустой двери, - дерюжный мешок. Внутри тёмного каменного куба - стол, два пня, солома в углу и над ней широкая полка. На полке ряд глиняных горшков и жбанов, два круга местного сыра и каравай хлеба в полотенце.

- Редко, когда яичком побалуюсь, мяса и не вижу. Жизнь-то тут древняя, не за деньги, а больше за мену. Мужики так ко мне прямо и приходят, с продуктом, - варенья моего отведать.

- А не боитесь так-то, один?

- Бояться? Чего-ж бояться старому солдату! Тут прямо до смеху, такой народ тихий - не то, что кража там, или - грабёж, а они и не ругаются-то никогда. Я вам скажу, что этот народ по всей здешней земле самый лучший. Горами запуган. Смирный.

Ночь. Мы вынесли солому из шалаша на воздух. Хозяин лежит под попоной, а я, одетый, - под плащом. Чуть светятся вдали голубым льдом горные вершины, но воздух тих и тёпл. Звезды в огромном небе огненны и чётки. Сон сковывает тело. Сквозь дрему слышу неторопливый рассказ о страшных былях, о Мазурских озёрах.



Прим. breviarissimus :

* Très Bien - очень хорошо, замечательно (франц.)
** "Битва при Мазурских озёрах" (09.09.1914 - 15.09.1914) - последнее из боевых столкновений русской и германской армий в Восточно-Прусской операции, завершившееся успехом немцев. Сопровождалось для нашей армии большими потерями: от 75 до 80 тыс. человек убитыми, раненными и пленными, 150 арт. орудий. Подробнее можно ознакомиться здесь.
*** Чумаки - категория населения, проживавшая на территории Малороссии в XV-XIX вв., занимавшаяся торговлей и извозным промыслом.


?

Log in

No account? Create an account