Previous Entry Share Next Entry
Об истории средневековой науки
Breviarissimus
breviarissimus

("Конец Средневековья как переход от мира приблизительности к универсуму прецизионности")

Наброски нижеизложенного доклада делались уже достаточно давно, но только недавно были сведены в единый документ. Компендиум по мотивам работ А.Койре и У.Эко...


Дамы и господа!

Мы живем в любопытное время. Мы стремительно выходим из представления о линейном прогрессе как единственно верном смысле истории, но именно адепты «прогресса» в свое время дали свою пристрастную и чисто негативную оценку Средневековья, как «дикости», «варварства», «тьмы», «мрака». Это было ни что иное, как политическая пропаганда, «черный пиар». Средневековье подверглось черному пиару в эпоху Возрождения и особенно – в эпоху Просвещения.

Но на самом деле, Средневековье, если смотреть другими глазами – это блестящий, прекрасный золотой век мировой культуры, это самобытный уникальный расцвет Европы. Это вера, это подвиг, это сила, это великие люди, это прекрасные дамы, это удивительные приключения. Средневековье – это золотой век человечества, такой красоты искусства, такого напряжения человеческого духа, такой широты подвигов и действий, такого напряжения человеческой драмы и полноты духа, как в Средневековье, такого расцвета религии и духовной культуры не знала, пожалуй, ни одна другая эпоха. И поэтому – парадоксальный откат нашей реальности в Средневековье, о котором так много говорят ныне - это прекрасно! Вопрос – сумеем ли мы к нему адаптироваться? Хотя многие из элементов нашей культуры уже напоминают нам о Средневековье.

Средние века — цивилизация зрелищного (и тем она нам так близка), где собор, великая каменная книга, — одновременно и рекламный плакат, и телеэкран, и мистический комикс, который должен рассказать и объяснить, что такое народы земли, искусства и ремесла, дни года, каковы время посева и сбора урожая, таинства веры, эпизоды священной и светской истории и жизнь святых (великие образцы для подражания, подобные сегодняшним «звездам» и эстрадным певцам).

Рядом с этим мощным предприятием народной культуры велась работа по созданию композиций и коллажей, которой ученая культура занимается на обломках прошлой культуры, культуры Античности. В поэзии это центоны, загадки, скандинавские кеннинги, акростихи, словесная ткань из множества цитат, как у Исидора Севильского… Пристрастие в ту эпоху в наиболее концентрированной форме выражавшееся в сокровищах князей или соборов, где без разбора были соединены щип из венца Иисуса, яйцо, найденное в другом яйце, рог единорога, обручальное кольцо Св. Иосифа, череп Св. Иоанна. ( Извольте ознакомиться: 1) Предметы, находившиеся в сокровищнице Карла IV Богемского: череп Св. Адальберта, Меч Св. Стефана, Шип из венца Иисуса, Обломки креста, Скатерть тайной вечери, Зуб Св. Маргариты, Кусок кости Св. Витале, Ребро Св. Софьи, Подбородок Св. Эобана, Ребро кита. 2) Предметы из сокровищницы Герцога Беррийского: Чучело слона, Василиск, Манна, найденная в пустыне, Рог единорога, Кокосовый орех, Обручальное кольцо Св. Иосифа. ) Этот джентльменский набор очень напоминает сегодняшние выставки современного искусства поп-арта и прочей модернистской абракадабры.

Господствовало полное неразличение эстетического и механического предметов (механическая игрушка в виде петуха, искусно отчеканенная, была подарена Гаруном аль-Рашидом Карлу Великому - движущееся ювелирное изделие, если так можно выразиться), и не было разницы между предметом, возникшим в результате «творчества», и любопытной редкостью, не различались ремесленное и художественное, «серийное» и уникальный экземпляр и, главное, забавное изобретение (лампа в форме китового уса) и произведение искусства. И над всем господствует ощущение сверкающего цвета и света как физического элемента радости: для того нужны были золотые чаши, инкрустированные топазами, чтобы отражать солнечные лучи, преломленные церковными витражами… (Хейзинга говорил, что для того, чтобы постичь средневековый эстетический вкус надо подумать о реакции потрясенного буржуа при виде редкого и драгоценного предмета).

Но был еще один элемент средневековой культуры, на котором хотелось бы остановиться подробнее, поскольку он полностью отличен от нашего с Вами мироощущения, и потому очень важен. Именно он не позволяет нам с Вами до конца поставить себя на место человека средневековья. Речь идет о приблизительности.

Когда штудируешь книги, посвященные машинам XIV-XVII вв., видны неточности строения, функционирования и самого их замысла. Зачастую эти описания включают в себя их действительные, точно зафиксированные размеры. Но ни разу эти машины не были точно «рассчитаны». Поэтому разница между машинами, оставшимися лишь в проекте, и построенными машинами вовсе не сводится к тому, что первые были «плохо рассчитаны», а вторые - «хорошо», ибо ни в том ни в другом случае никакого «расчета» не было. Все они были сделаны «вприкидку», «на глазок», за исключением разве что подъемных и некоторых других механизмов, например мельниц, которые в качестве передаточного механизма применяли систему зубчатых колес, необходимым образом предрасполагавшую к расчету. В своей массе все эти машины принадлежали миру «приблизительности». И поэтому все наиболее грубые операции, такие как перекачка воды, помол зерна, шерстобитные работы, приведение в движение кузнечных мехов, могли быть доверены машинам. Более тонкие операции выполнялись руками человека с применением человека же в качестве движущей силы.

Давайте, господа, четко отдавать себе отчет: что человек эпохи античности или средневековья (причислим сюда также и человека Возрождения) просто-напросто не умел считать! Он не обладал для этого необходимыми средствами, что было справедливо не только для большинства простых смертных, но даже и для образованных людей. Конечно, он умел - астрономы умели - производить астрономические вычисления (античная наука создала и развила для этого соответствующие методы), но он не умел производить численные расчеты (античную и средневековую науку эта сторона дела почти - или даже совсем - не заботила). Человек этот совершенно не располагал ни алгебраическим, ни мало-мальски удобным, подчиненным определенным правилам, арифметическим языком. Использование цифр - именуемых нами арабскими, хотя они являются индийскими, - так вот, использование цифр «гобар», которые «пришли» из Испании (или «от варваров») в Западную Европу, было далеко от широкого распространения, хотя итальянские купцы прибегали к ним начиная с XIII -XIV вв.

Если применение этих цифр быстро распространилось в таких областях, как составление церковных календарей, а также медицинских и астрологических сборников, то в повседневной жизни оно столкнулось с ожесточенным сопротивлением со стороны слегка модифицированных римских цифр, в быту именовавшихся финансовыми цифрами. Они представлялись сгруппированными по категориям, отделявшимся друг от друга точками: десятки или двадцатки из двух знаков X, сотни - из С, тысячи - из М; и все - невероятно малопригодные для выполнения любой, самой элементарной арифметической операции.

Правила арифметического счета, который кажется нам столь удобным и простым, человеку XIII-XVI в. представлялся чудовищно трудным и доступным лишь математической элите. Прежде чем улыбнуться этому, вспомним Блеза Паскаля, который уже в 1645 г., посвящая свою вычислительную машину канцлеру Франции Сегье, сетовал на чрезвычайную сложность письменных вычислений. Они не только заставляют нас все время «…держать в уме или занимать необходимые суммы», что порождает многочисленные ошибки... но, сверх того, требуют от несчастных вычислителей глубокого внимания и очень быстро утомляют ум». Во времена Рабле, например во Франции считали почти исключительно с помощью шахматных досок, и специальных жетонов, которые использовались вплоть до XVIII века.

- Алхимия в ходе своего тысячелетнего существования, сумела выработать словарь своих понятий и систему обозначений, а также свой инструментарий, накопила ценные наблюдения, проделала тысячи опытов, а также совершила ряд важных открытий. Но: ей никогда не удавался точный эксперимент, но это происходило потому, что она к этому не стремилась. Описания алхимических операций не имеют ничего общего с формулами лабораторий: своей неточностью, приблизительностью, качественным характером они сродни поваренным рецептам. И дело тут отнюдь не в отсутствии материальных возможностей для выполнения необходимых измерений, ибо алхимик не пользовался ими даже тогда, когда они были у него под руками. Не термометра ему недоставало, а идеи, что теплота поддается точному измерению. И поэтому он довольствовался словами обыденной речи: живой огонь, медленный огонь и т.д.- и почти не пользовался весами, притом что таковые существовали и, более того, были достаточно точными, например у торговцев драгоценностями и ювелиров. Но именно поэтому алхимик и не пользовался ими. В противном случае он был бы химиком. Кроме того, для того чтобы иметь идею использовать их именно таким, а не иным образом, он должен был по крайней мере однажды проделать это.

- Подзорные трубы находились в употреблении с XIII в.и даже, может быть, с конца XII в. Лупа, или увеличительное зеркало, была известна, без сомнения, еще в античности. Как же получилось, что в течение 400 лет - телескоп появился в XVII в.- никому, ни изготовителям линз, ни их потребителям, не пришло в голову попытаться нарезать самому или поручить нарезать линзу чуть-чуть потолще, так, чтобы кривизна ее поверхностей была чуть-чуть большей, и таким образом заполучить простейший телескоп? Ссылка на состояние стекольного производства представляется недостаточной, этот факт можно объяснить лишь отсутствием идеи: не смотрят, пока не знают что есть вещь, на которую стоит взглянуть, тем более когда знают, что глядеть не на что. Нововведение Левенгука в принципе заключалось в решении «смотреть».

Нет ничего проще, чем телескоп или по крайней мере подзорная труба: два стекла от очков, помещенные одно за другим, - вот и вся подзорная труба. Как же получилось, что за четыре века никому в голову не пришла мысль вместо одной пары таких стекол использовать сразу две?

Это произошло потому, что изготовитель подзорных труб был не оптиком, а ремесленником. И изготовлял он не оптический инструмент, а некоторый полезный предмет. Так он и изготовлял их в соответствии с жесткими правилами ремесла, а что сверх того - то от лукавого. Но и для человека - потребителя подзорных труб они тем более не были оптическим инструментом, а таким же полезным предметом, т.е.некоторой вещью, которая, как было ясно уже античным мыслителям, продолжает и усиливает действие наших органов чувств; некоторой вещью, принадлежащей миру здравого смысла.

Голландские изготовители подзорных труб не имели даже мысли об изготовлении инструмента,- мысли, которая вдохновляла и вела за собой Галилея. Так что искомая - и достигнутая - цель ученого и цель мастеровых полностью отличались друг от друга. Голландская зрительная труба была прибором в практическом смысле: она позволяла видеть на расстоянии, превосходящем возможность человеческого зрения, то, что последнему доступно на более близком расстоянии. В противовес этому Галилей сконструировал свои инструменты - телескоп, а затем и микроскоп - для чисто теоретических потребностей: добраться до того, что не подпадает под наши чувства, увидеть то, что никто еще не видел.

Но помимо воли ученого его исследования, преследовавшие чисто теоретические цели, привели к результатам, значение которых для рождения современной - прецизионной - техники оказалось решающим, так как для производства оптических приборов необходимо было не только улучшить качество применявшихся в них линз и определить, т.е.сначала измерить, а затем вычислить, углы преломления, но и улучшить способ нарезки этих линз, т.е. придать им точно определенную геометрическую форму. А для того чтобы это сделать, надо было строить все более и более точные машины, математически рассчитанные, которые в качестве математических инструментов предполагали замещение в уме их изобретателя мира «приблизительности» миром прецизионности, то есть точности. Именно так наступил конец средневековья в науке.

- Приборы для измерения времени появились в человеческой истории сравнительно поздно. В отличие от пространства, требующего измерения, время, всегда представало перед человеком Античности и Средних Веков как уже наделенное некоторой естественной мерой, предстает уже разделенным на периоды следующих друг за другом времен года и дней, в движении небесных часов. Периоды эти, правда, довольно плохо определены, неточны, различны по своей продолжительности. Но какое значение это может иметь в рамках первобытной жизни, жизни кочевой и даже земледельческой? Жизнь протекает между восходом и заходом солнца, с полуднем в качестве точки отсчета. Четвертью часа или даже целым часом больше или меньше - значения не имеет. И только развитая и сложная городская жизнь, исходя из общественных и религиозных потребностей, стала ощущать необходимость в том, чтобы знать время, измерять временные промежутки. Только поэтому часы и возникли. Но даже и после этого повседневная жизнь Греции и Рима ухитрилась избежать размеренной по часам точности, к тому же весьма относительной. Повседневная жизнь текла в русле приблизительности переживаемого времени.

Так же обстояло дело в течение всего средневековья и даже позже. Разумеется, в этом плане преимущество средневековья перед античностью состоит в том, что оно отказалось от часа переменной продолжительности и заменило его часом как постоянной временной единицей. Но слишком большой потребности в знании этого строго отмеренного часа оно не испытывало. Оно сохраняло все обычаи крестьянского общества, которому дела нет до знания точного времени, разве что когда звонит церковный колокол (а вот здесь уж все упорядочено от века), но которое зато хорошо ориентировалось во времени по планетам, животным, прилету и пению птиц: «примерно с восходом солнца» и «примерно с заходом солнца». Повседневная жизнь подчинялась природным явлениям, восходам и заходам солнца - вставали рано и рано ложились. День был скорее подразделен, чем измерен, звоном колоколов, отбивавших «часы» - это скорее были часы-время распорядка церковных служб, чем время, показываемое часами.

Впрочем, историки указывают на социальное значение этой упорядоченной последовательности актов религиозной жизни, которая, особенно в монастырях, подчиняла жизнь строгому распорядку католического культа, ритму, требовавшему подразделения времени на строго определенные интервалы и, следовательно, предполагавшему его измерение. Именно в монастырях для удовлетворения потребностей культа появились и затем распространились часы; и именно распорядок монастырской жизни, суть которого состояла в почасовой регламентации всех ее отправлений, выходя за стены монастыря, постепенно изменял жизнь горожан, переводя ее из плоскости переживаемого времени в плоскость времени измеряемого.

Аббат Телемский сказал: «часы созданы для человека, а не человек для часов». Средневековые часы - часы с гирями, изобретение которых было предметом большой гордости средневековой технической мысли, - были намного менее точны, чем античные водяные часы «Клепсидра». То были «громоздкие и примитивные машины, которые надо было заводить по нескольку раз в сутки» и которые требовали постоянной заботы и присмотра. Они никогда не показывали долей часа, а целые часы отмеряли с такой погрешностью, которая сводила на нет их практическое значение даже для людей современной им эпохи. Поэтому они вовсе не вытеснили из употребления более древние часы. «Во многих случаях ночные сторожа пользовались песочными или водяными часами, заботливо переворачивая их и выкрикивая с высоты башен каждый очередной наступивший час. Крики эти подхватывались и повторялись дозорными в тиши ночных улиц».

Не удивительно, что в XVI в., по крайней мере в его первой половине, время оставалось еще временем переживаемым, приблизительным. Характерный факт - люди даже не знали своего возраста: тьма исторических деятелей этого периода, которые предлагают нам на выбор три-четыре даты своего рождения, разнящиеся иногда друг от друга несколькими годами.

Гильдии часовщиков в XV-XVI веках заметно усовершенствовали свое искусство, но точные часы, часы хронометрические, все равно имеют совсем другой исток. Они являются инструментом, т.е. порождением научной мысли, или, лучше сказать, сознательным продуктом теории.

Интересный факт: для определения величины ускорения свободного падения Галилей во время своих знаменитых опытов с телом, катящимся по наклонной плоскости, вынужден был пользоваться водяной клепсидрой, по своему строению более примитивной, чем клепсидра Ктесибия (и потому он получал совершенно невероятные величины), а Риччиоли в 1647 г.для исследования ускорения свободного падения тел был вынужден пользоваться «человеческими часами», то есть частотой собственного пульса. Теперь вы представляете себе степень непригодности часов, используемых тогда для научных нужд, а также безотлагательную необходимость в хронометре? Начинаешь понимать, почему Галилей был озабочен вопросом: на кой черт, в самом деле, владеть формулами, позволяющими определить скорость тела в каждый момент его падения в зависимости от ускорения и протекшего времени, если нельзя измерить ни первое, ни второе?!

Благородное сословие, а тем более простолюдины, вполне довольствовались солнечными часами и часами со шпиндельным спуском, но этого нельзя было сказать об ученых. Им необходимо было изобрести средство точного измерения. Физики, механики, астрономы, были озабочены решением этой проблемы по той простой причине, что в первую очередь были сами в ней заинтересованы.

С другой стороны, изобретение хронометров стимулировалось развитием мореплавания. Именно в море определение географических координат, определение «точки» нахождения имеет первостепенное значение, ибо без этого никакому путешествию вдали от берегов не могла быть обеспечена безопасность. Если определение широты легко осуществлялось с помощью наблюдений за Солнцем пли Полярной звездой, то нахождение долготы было сопряжено с гораздо большими трудностями. Оно требовало знания точного времени прохождения начального меридиана. Отсчет этого времени надо было постоянно и с большой точностью вести на борту во время плавания, так сказать, хранить точное время. Надо было, следовательно, обладать надежным прибором - «хранителем времени». Две проблемы - измерения и хранения времени,- естественно, теснейшим образом взаимосвязаны. Первая была решена Галилеем и Гюйгенсом посредством применения маятника. Вторая, существенно более трудная, получила точное решение благодаря изобретенной Гюйгенсом системе балансир - спирали.

Хронометр был рассчитан теоретически, он не мог быть изобретен опытным путем. Это плод научной теории и вторая, после телескопа и микроскопа, ласточка нового времени. С точки зрения истории науки, Средневековье кончилось тогда, когда на смену приблизительным вещам бытового применения явились точные инструменты]. Мир земной уподобился миру небесному, с его абсолютно точным ходом планет и звезд. Физическая наука пробила туннель между ангельскими сферами и грешной твердью, и началось Новое время: время идейных торгашей, всесильных юристов и тотальных войн просвещенных граждан, в коем мы все с Вами и продолжаем существовать. Пока.
____________________________________________________________________
evocator : Не уверен, что это интересно широким массам, за исключением очень небольшого круга ценителей истории науки. Признаться, все изложенные здесь факты давно и хорошо известны, более того - систематизированы еще в 30-40 годы ХХ века (правда во Франции, там была уже тогда сильная школа, занимавшаяся историей развития естественно-научных дисциплин). В СССР старались не обращать внимания на подобные "мелочи", под которые трудно было подвести марксистский базис. А ныне предмет элементарно "не злободневен"


 [info]gemjune
 02.06.2007 00:17

Heinz, К концу дня я всё-таки прочитала пост (в печатном виде - 5 страниц) Вот, что мне вспомнилось - фраза, поразившая меня года 4 назад: "Мы считаем великим бедствием своего века недостаток времени; именно это наше убеждение, а вовсе не бескорыстная любовь к науке и уж, конечно, не мудрость заставляют нас тратить столь непомерную долю изобретательности и государственного бюджета на поиски ускоренных способов производить те или иные действия - словно конечная цель человечества не наивысшая гуманность, а молниеносная скорость" А ведь стремление к измерению затраченного времени пришло от стремления к точности


Heinz
04.06.2007 11:04
gemjune, проблема феномена "убыстряющегося времени" стоит в ряду самых глобальных задач социальной философии. Различаем ли мы объективное время (существующее независимо от нашего сознания) и время субъективно-индивидуальное, текущее только для нас самих? Содержание и генезис субъектного ("личного") времени лежит на стыке изучения самых разнообразных научных дисциплин, в том числе высшей физиологии нервной деятельности, психологии, истории и, конечно, гносеологии как локальной отрасли философии. Возможно поэтому, анализ тревожного диссонанса между "внутренним" и "внешним" временем, ярко проявившегося в фенотипе западноевропейского человека с начала Нового времени, до сих пор остается уделом наиболее продвинутых интеллектуалов от философии. Остается только сожалеть, что их труды может осилить далеко не каждый к.ф.н., а что уже говорить о всех прочих... Упомянутые выше два вектора индивидуального времени, подобно двум встречным электричкам движутся в противоположных направлениях: 1) первый вектор объективно задан фактом появления на свет и устремлен в направлении от рождения к смерти, 2) второй вектор направлен ко всёувеличивающейся социализации индивида, к достижению им новых рубежей в обществе. Но если природное время течет самодостаточно и безотносительно бытию человека, то социальное время вне сознательной деятельности человека просто не существует. Причем, если первое течет равномерно и однонаправлено, то второе имеет несравненно более сложную метрику и топологию, зависящую от содержания и интенсивности человеческих действий. Отсюда вытекает следующий образ: человек стареет как любой из миллиардов атомов универсума, но, одновременно стремится преодолеть этот энтропийный процесс через свою социальную активность, иными словами молодеет как субъект исторического процесса. Моя личная точка зрения заключается в следующем: на каком-то глубинном слое человеческой психики, там где "заякоривается сознание" (В.Райх), то есть находится "дно" рассудка, творцом заложены некие "рецепторы времени". Однако, люди лишены возможности ощущать истечение времени непосредственно, в отличие от того, как дано нам чувствовать сладость мёда, слепящие лучи полденного солнца и смердение тухнущей трески. Мы не ощущаем течение времени, но человек в состоянии чувствовать дискомфорт, возникающий тогда, когда поток встречного, "социального" времени начинает опережать движение индивида к 3-м аршинам на кладбище. Полагаю, что вышеуказанные механизмы психики ("рецепторы" - это рабочее название) сигнализируют хозяину об опасной турбулентности на перекрестке времён, грозящей раскачать утлую лодку сознательного "Я" в океане юнговского "Суб-Я". Для средневекового человека проблемы несовпадения встречных скоростей времени просто не существовало, и его существование было комфортным в труднопредставимом нам "блаженном" смысле. Imagine, Schnappi : мир осознаваемый сколлапсировался до пределов горизонта, а все кроме - неотделимо от мифа и бывальщины ("за семью горами, за семью долами..."). Цикл "восход-закат" концентрирует в себе всю бытийную канву существования, не будучи более подразделен на точные часы и ... секунда/минута не нужна, ибо нечего ею измерять. Мир подразделен на горние выси и грешную землю, причем вторая заведомо обречена на вторичность и греховность. Вера (а в описываемое время - церковь) есть единственный связующий элемент двух антагонистичных миров, дающий надежду на спасение. А само "спасение" является единственно ценной мотивацией в земном существовании. Бытие не линейно, и не циклично - жизнь просто дар Божий, безотносительно целей Создателя, а осмысливать эти цели не только недоступно рассудку, но и греховно. Классическое западно-европейское Средневековье, как мне видится, было одним из немногих эпизодов истории человечества, когда вышеупомянутые "временные рецепторы" молчали. Стяжая истину в мучительных богословских спорах, мечом приобщая варваров к цивилизации, вздымая пламенеющую готику к алмазным твердыням небес, Homo mediaeval покоился, тем не менее, в полном гомеостазе со временем своего бытия.</div>

?

Log in

No account? Create an account