Previous Entry Share Next Entry
О Нижнем: 1848 - 1855 гг. Часть 3-я.
Breviarissimus
breviarissimus

Воспоминания М.П.Межецкого, внука губернского архитектора И.И.Межецкого, о Нижнем Новгороде 1848-1855 гг., новая порция. Нравы провинциальной мужской гимназии, патриархальщина. Розги и шельмы ученики.
Первые две части публикации: 1-ая, 2-ая.

Часть III.



ПОЛВЕКА НАЗАД. ВОСПОМИНАНИЯ НИЖЕГОРОДЦА.

Дня через два по приезде старший из дядей, бывший уже в высших классах, повёл меня в гимназию, где находилась и квартира директора. Гимназия помещалась там же, где и теперь (1), но вход для учащихся был с Варварки, а тот, который с Благовещенской площади, был парадным и всегда заперт. Мы с дядей пришли в квартиру директора, который не заставив долго себя ждать, вышел к нам. Директор Ясон Петрович Антропов был человеком лет пятидесяти, среднего роста, усов и бороды, как и все в то время гражданские чиновники, не носил, а имел только небольшие, в виде коротеньких ленточек, бакенбарды; на голове был небольшой хохолок, по тогдашней моде называвшийся "a la coq" (2); меня, помню, особено поразила необычайная краснота его лица, оно, можно сказать, пламенело; я даже несколько испугался, предположив, что директор рассердился на нас с дядей за наше посещение, тем более, что вошёл он к нам быстрыми шагами, как-то порывисто. Потом я узнал, что эта краснота была постоянной, нормальной окраской лица г.директора. Обряд приёма совершился в весьма упрощённых формах.

- Что тебе, Мансырев? - спросил директор.
- Вот, Ясон Петрович, привёл племянника, прошу принять его в первый класс, - отвечал дядя.
- Читать, писать умеет? - осведомился директор.

Получив утвердительный ответ, директор велел дяде передать меня инспектору и озаботился сшить мне форму. Тем и закончился приём.

В первом классе, куда привёл меня инспектор, было человек пятьдесят учеников. Я в первый раз в жизни был в таком многолюдном обществе своих сверстников; я был совершенно оглушён, растерян, когда по удалении инспектора из класса - в это время как раз была перемена - вся эта компания подняла невообразимый шум: кто пел, кто кричал петухом, кто так просто кричал, кто плясал, кто скакал по партам; я робко поместился на самой крайней у входной двери парте, со страхом посматривая на происходящее передо мной беснование. Вдруг эта дверь распахнулась и в класс влетел инспектор, стремительно направился к одному из не заметивших его скакунов по партам и, поймав его двумя пальцами за волосы в самом чувствительном месте, а именно внизу на затылке, где по мнению сведущих людей растёт "крикун-волос", со словами: "Ах ты, шельма!" торжественно повёл к одному из углов класса. В классе моментально воцарилась мёртвая тишина, а пойманная шельма вероятно чувствовала себя весьма неловко, потому что болезненно скручивала на сторону голову и не переставая вопила во всё время шествия: "Простите, Егор Тимофеич!" Подведя казнимого к углу, Егор Тимофеич - имя инспектора - как бы вонзил его носом в угол, приговаривая: "Стой здесь, шельма!" Затем инспектор удалился, и в классе поднялся прежний содом ... Во все перемены, о они были продолжительные: по пятнадцати минут, а большая между вторым и третьим уроком полчаса, происходила описанная ловля шалунов; в классе начинался невозможный гвалт; появлялся внезапно, в виде карающей Немезиды, Егор Тимофеич, ловил кого-нибудь, а иногда двух сразу всё за те же "крикун-волосы", расставлял их по углам, а когда углы, при особенно обильной ловле, заполнялись, устанавливал пойманных вне класса, в коридоре лицом к стене, неизменно приговаривая те же слова: "Ах ты, шельма! Стой здесь, шельма!" Инспектор Егор Тимофеич Летницкий, конечно, также начисто выбритый, кроме довольно густых бакенбард, окаймлявших его лицо, снабжённый объёмистым брюшком, всегда облечённый в синий вице-мундирный фрак с серебряными пуговицами, был бы довольно красивый мужчина, если бы не оспа, беспощадно попортившая ему лицо.

Тогда не было классных наставников и надзирателей и управляться со всей многочисленной, шаловливой оравой учеников трёх низших классов должен был один инспектор. Состав учащихся был самый смешанный: были дети помещиков-дворян, крупных и мелких чиновников, купцов, цеховых и мещан; не было только в числе учащихся представителей крестьянского сословия. На двух соседних партах сидели: я, дети купца Переплётчикова (3), два сына жандармского полковника Н.С.Панютина, сын булочника Мудриков и сын помощника инспектора врачебной управы Гациский, впоследствии известный нижегородский литератор и общественный деятель (4); тогда это был очень хорошенький, цветущей наружности мальчик, с полными, розовыми щёчками, настоящий персик, деликатный, всегда очень чисто одетый по форме, с красивеньким портфелем для книг и тетрадей, между которыми соблазнительно выглядывали вкусные бутерброды. Кроме безукоризненной благовоспитанности и успешного учения, Гациский тогда ничем особенным не выдавался, как-то сторонясь от одноклассников и ни с кем из них не сближаясь. Сыновья купцов, ремесленников и мещан в большинстве доходили до четвёртого, редко до пятого класса, а затем родители брали их и приурочивали к делу, находя вполне достаточными для своего обихода приобретённые ими сведения.

По субботам пред окончанием занятий инспектор Егор Тимофеевич являлся со списком в первый, второй и третий классы и называл по фамилиям тех учеников, которые должны остаться после классов; это были те, за которыми в течение недели накопились значительные погрешности по поведению и успехам в науках; их ожидала субботняя расправа; должно быть в тех видах, чтобы расправа эта могла совершаться более на досуге, по субботам было только два урока; вероятно и для виновных наказание до некоторой степени смягчалось перспективой этой льготы; в этот для многих памятный день субботний швейцарская, где висело верхнее платье учеников и где происходила экзекуция, наполнялась плачем, скорбными обращениями о помиловании, вообще представляла собой наглядное изображение юдоли плача, в которой среди всех этих ламентаций слышался мирный голос Егора Тимофеича, произносившего приличные случаю поучения. Розги полагались до четвёртого класса, с переходом в который ученик приобретал право на освобождение его от этого наказания. При Егоре Тимофеиче, по натуре человек очень добром, эти экзекуции никогда не отличались жестокостью, а производились скорее в виде острастки, в сущности совершенно бесполезной, так как мера эта касалась почти исключительно отпетых, беспардонных шалунов и лентяев, вопли которых "Простите! Не буду!" были не более как необходимые при экзекуции, освящённые традициями заявления пациентов.



Прим. breviarissimus :

1) Нижегородская губернская гимназия была преобразована в 1808 г. из Главного народного училища, созданного ещё в 1786 году. В 1835-1840 гг. архитектор А.Л.Леер скомпоновал для гимназии в одно здание (с фасадом на Благовещенскую пл. и выходами на Тихоновскую (ныне - ул.Ульянова) и Варварскую улицы) несколько строений - быв. флигель усадьбы вице-губернатора В.П.Елагина, быв. здание Приказа общественного призрения и быв.трактирный флигель, выходивший на Варварку. Судя из описания Межецкого, вход для учащихся располагался именно с Варварки. Ныне в здании располагается корпус пединститута ... тьфу, "Нижегородского государственного педагогического университета имени Козьмы Минина - Мининского университета".
2) Вид мужской прически - взбитая или завитая торчащая кверху прядь волос надо лбом.
3) Скорее всего имеются в виду родственники знаменитого Федора Петровича Переплётчикова (1779-1845), владельца канатных мануфактур, трижды (!) избиравшегося городским головой, до сих пор считающегося одним из лучших градоначальников Нижнего в истории. Подробнее о Ф.П.Переплётчикове можно прочитать здесь .
4) Гациский (Дахнович), Александр Серафимович (1838-1893) - секретарь Нижегородского статистического комитета, председатель губернской учёной архивной комиссии (НГУАК), прославившийся упорядочением местных архивов еще до её открытия.


?

Log in

No account? Create an account