Previous Entry Share Next Entry
О московских ведьмах: Иван Лукаш, часть вторая
Breviarissimus
breviarissimus

Продолжаем публикацию очерка Ивана Лукаша о ведьмовстве в Московии. Начало читать здесь.

По современному говоря, приступаем к конкретике. Розыск, сиречь следствие 1630 и 1635 гг. о ведовстве в теремном дворце ("Царёв Верх") царицы Евдокии Лукьяновны, супруги Михаила Федоровича. Источник: газета "Возрождение", Париж, № 4077 от 08 мая 1937 г.


В январе 1630 года, в самую стужу, суровый дьяк Сурьян учинял допрос трём золотым мастерицам Царёва Верха, Антониде Чашниковой, её сестре Марье Ярышкиной, и матери их, Акулине Волковой.

Дело началось с черного плата, обронённого Марьей в мастеричной светлице. Антонида Чашникова, сестра Марьи, в вечеру подняла тот чёрный плат, а в нём завязано в узел неведомо что, "с зерновую кость, с одной стороны бело, с другой черно".

Золотыя мастерицы рассмотрели при свече странный плат с неведомым порошком и до света оставили его у себя. Утром в светлицу прибежала запыхавшись Марья Ярышкина:
- Вечор я ненароком выронила здесь мой плат, а в плату деньги.
- А и врёшь, - сказала ей при всех сестра Антонида, - плат то без денег, да в нём заверчено неведомо что.

Марья вырвала плат из рук сестры, побежала с ним в сени, на лестницу, и выбросила его в окно своему дворовому человеку Онашке. Среди бабья в светлице поднялся шум, зачем Марья вырвала плат, зачем выбросила его дворовому, а тот с платом убежал.

- Дуры вы, бабы, - тихо остановила их Марья. - Лучше бы вам молчать: ведь в моём плату был завязан мышьяк. Но бабьё, разумеется, не унялось.
- Не гораздо ты делаешь, что носишь с собой на Верх мышьяк, - стала попрекать сестру Антонида. - Зачем тебе мышьяк на Верху?
- Да я случаем его обронила... А мышьяк был приготовлен у нас в дому на сверчков.

Но уже никто Марье не верил. Между сестрицами - мастерицами, Антонидой и Марьей, видимо, была из-за чего-то глухая бабья распря: больше других поднимала шум именно Антонида.

"На завтрее" мать мастериц, Авдотья Волкова, пошла сама бить челом на дочь свою Антониду, что клеплет напраслину на другую её дочь Марью: никакого де мышьяку в чёрном плату не было, а была в нём завязана "соколья соль"(1), а тое де соль дворовый детина Онашка пущал жене своей в очи для того, что ея очи больны".

Но Антонида стала уличать в кривде и мать: не тот, говорит она, плат принесла, подменила, и вот завязала там какую-то "соколью соль", а в плату был мышьяк, то сама Марья признала. Чёрный плат запечатали и отнесли к государыне Евдокее Лукьяновне в монастырь, где она была на богомолье. Мастериц же, мать и обеих дочерей, взяли на допрос.

Когда мать узнала, что их ведут в застенок, она хотела злую змею Антониду - зачем наклепала на сестру - в мастеричной светлице "ушибить брусом", но брус отняли.

На допросе трёх баб поставили с очей на очи. Мать и Марья упорствовали, что в плату была заверчена "прямая соколья соль, а не кость и не мышьяк".
- Нет, мышьяк! - исступлённо кричала Антонида. Всех, и Онашку, повели к пытке. Первым подняли на дыбу Онашку. Со второй пытки Онашка стал плакать и говорить:
- Точно, в чёрном плату был мышьяк ... А купил я мышьяк в Новгороде окармливать лисиц и, приехавши к Москве, отдал плат Марье Ярышкиной завертети в него солёную рыбу, забывши, что в узлу-то заверчен мышьяк.

Тогда и Волкова с Марьей принесли вину, что был в плату Онашкин мышьяк, а Марья, того не рассмотря, взяла плат для рыбы, какую обещала Онашке, да в светлице и обронила, тут учинился шум и в страстях, с перепугу, она плат из светлицы выкинула, а мать подменила мышьяк соколью солью.

Стращали их всякими пригрозы, Онашку ещё подтягивали на дыбу: "спроста или для злого дела мышьяк на Царёв Верх взнесли и прежде не нашивали ли?" Онашка с пытки, теряя силы, повторял:
- Спроста, светы мои, не ведая ... Мы люди лесные, охотники, и на лихое какое дело я мышьяку никак не нашивал, и мышьяком никакого дурна не делывал, людей не порчивал, а верно, светы мои, стравливал им лисиц...

Потомки так представляют дикую суровую Московию, страну отцов, что вот двух несчастных баб тотчас же сожгли, а лесную деревенщину Онашку запытали и забили плетьми ...

На деле же, три века назад, милосердный государь всея Руси, Михаил Фёдорович, в самом мае, ко дню именин дочери своей, царевнушки Ирины, весь этот бабий вздор повелел прикончить, допросов дольше не чинить, золотых мастериц Акулину Волкову с дочерью Марьей пожаловал бьгги у своего государева дела в мастерицах по-прежнему, Онашку же, глупую деревенщину, из-за приставы освободить.

***

Прошло пять лет. И так же, в самую январскую стужу, та самая мастерица Антонида Чашникова, что подняла когда-то чёрный плат сестры, совершенно, как та, выронила случаем в мастеричной светлице свой плат.

Как бы самый рок наказывал теперь Антониду за то, что пять лет назад несла напраслину на сестру. Антонида вышла куда-то из светлицы, а мастерицы мигом подняли её плат, развернули, сунули в него носы, и отпрянули. В чёрном плату Антониды был заверчен кривой и узловатый корень, словно бы человечек, с глазами и рожками, весь во мху, словно бы волосы, - явно отречённый чёрный корень ведьмовский.

Мастерицы закрестились в испуге. Тут уже не до шума, не до бабьего крика: так, стало быть, золотая-то мастерица Антонида - ведьма потайная. То-то она глазастая, да бледная с лица, злобная, от злобы в глазах, словно жёлтые молнии сигают, то-то она пять лет назад клепала яро на сестру из-за обронённого плата: хотела глаза тем отвесть, запорошить след, что сама носить при себе на Царёв Верх страшный ведьмовский корень.

Антонида Чашникова вернулась в светлицу, а там белые и золотые мастерицы и голов не подымут от парчей и полотен, молчат. Антонида обвела всех глазищами и стала быстро шарить, искать всюду свой чёртовъ плат. Тут мастеричное бабье вспрянуло на столы, закричало, заколотилось от страха:
- Чур меня, ведьма, чур, чур...

В тот же день Антониду, руки связаны за спиной, привели на допрос к дьяку Сурьяну Тараканову, грозе всей нечисти и волшбе московской. Сурьян уже допрашивал Антониду пять лет назад по мышьяковому делу и мастерицу узнал:
- Так ты хотела наклепать на сестру, а сама и есть ведьма.
- Я не ведьма, а мужняя жена и крещусь божиим крестом.
- Врёшь ведьма. Откуда у тебя корень лихой? Чёртушку за пазухой носишь.
- Корень не лихой, а ношу его с собой от сердечной болезни, я сердцем больна.
- Жёнка Антонида, слушай. Государыня-царица велела накрепко сыскать, откуда ты принесла лихой корень к самой государыне на Царёв Верх. Я тебя огнём буду жечь и подтягивать на дыбу, покуда не скажешь о твоём ведьмовстве. Понеже ты еси поймана, ведьма, и нынче от огня тебе не уйти.

От пригроз дьяка Сурьяна и от того, что каты уже вошли в застенок, похлёстывая по полу плетьми, Антонида стала слабеть и торопливо виниться, или сызнова клепать:
- Ходит, слышь, к нам в Царицыну Слободу, в Кисловку, к государевым мастерицам одна жёнка, а зовут ту женку Танькой...

И она била той Таньке челом, что до неё муж лих, а Танька дала ей потайный корень. А корень есть точно приворотный, ведовской. И велела Танька положить тот корень Обратим на зеркальное стекло, да в то зеркало смотреться, и до неё де будет муж добр.

- Так вот, стало быть, каково ты сердцем болеешь.
- Лихой мой муж, оченно бьёт, увечит, - заплакала Антонида, -Танька и дала мне корень.
- А где живёт Танька?
- А на Здвиженской улице...

Здесь и является из тьмы веков, внезапно и зловеще, московская колдунья, ведьма со Здвиженской (2) улицы, Танька Плотничиха. Её взяли на допрос в ту же ночь, вместе с мужем, Гришкой Плотниковым, кабацкой побродяжкой.

Маленькая, седая ворожея, угрюмая, как зверёк, была поставлена с очей на очи с Чашниковой. Но ворожея заперлась во всём. К ней подошли каты, чтобы подымать на дыбу. Танька завизжала, глаза горят, зубы прискалены:
- Давала ей корень, мастерице ефтой, - стала виниться ворожея.- От лихого мужа корень, какой тут грех, чтобы муж любил, а в Кисловку-Слободу ни к кому я не ходила, никого не знаю, она клеплет ...

Царицу Евдокею Лукьяновну (3) застрашил неведомый корень Обратим в светлице её, и государь Михаил Фёдорович повелел быть у пытки самому окольничему Василию Ивановичу Стрешневу, чтобы дотошно разобрать все расспросные, из под огня, речи ведьмы.

- Ежели корень тот у мастерицы от лихого мужа, - наказывал государь Стрешневу, - довелось бы ей тот корень держати у себя на подворье, а к государю во дворец носить его не пригоже. Пусть лучше правду скажет, не хотела ли портить государя, царицу и царских детей. И Танька та, жёнка, где корень взяла, и давно ли тем промышляет, и пошто с мастерицами знается, и не порчивали ли государя с государыней...

Золотую мастерицу и ворожею стали подымать на дыбы. Антонида обомлела, поникла, она повторяла с пытки те же речи о лихом муже, побоях, увечьях, о том, чтобы муж добр был. А Танька - ворожея кореньщица, с всклокоченными седыми космами, маленькая, тонкая, с горящими глазами, визжала и билась на руках катов. Тогда каты за волосы поволокли ведьму к дыбе.



Прим. breviarissimus :

1) "Соколиная соль" - самородная каменная соль (минерал галит).

2) Ныне ул.Воздвиженка в Москве

3) Евдокия Лукьяновна Романова, в девичестве Стрешнева (1608-1645) - вторая жена Михаила Федоровича. Мать детей первого царя из рода Романовых, Евдокия Лукьяновна является родоначальницей династии. Усыпальница находится в подвале Архангельского собора Кремля.


?

Log in

No account? Create an account