Previous Entry Share Next Entry
О московских ведьмах: Иван Лукаш, часть четвертая
Breviarissimus
breviarissimus

Окончание очерка И.С.Лукаша, повествующего об уникальной в истории Руси серии "инквизиционных процессов" 30-ых гг. XVII века в Москве. Охота на ведьм. Читать местами физически тошнотно и дико, но вычеркнуть из истории нельзя ничего. Случалось и такое, но по счастью - крайне редко.

Первые три части: ч.1, ч.2, ч.3.
Источник: газета "Возрождение", Париж, № 4079 от 22 мая 1937 г.

P.S. Забавно, пришла сейчас мысль в голову. Герои Д.Хвана в романах цикла "Ангарский вариант" попадают в московское пограничье именно в описываемое в сём очерке время. Самый угар ощущения богоисключительности в русском социуме, набожность достигает пика. Со всеми вытекающими проблемами для "попаданцев".

P.P.S Такой градус религиозности высшего накала не мог не перейти в новое качество - и взорвать единение мирян и духовенства великим Расколом, какую-то четверть века спустя.


Настасьица-колдовка на допросе сказала, что родом она черниговка, муж у неё литвин, зовут Янко, и накрепко стиснула зубы, окаменела: ни слова больше не выбрала из неё дыба. В деле о колдовстве на царицын след оговаривала всех одна мастерица Дарья Ломанова. Она была видимо добрая и глупая баба, пьяная, как она сама себя называла, и с жалостливым сердцем. Это она не допустила, чтобы каты мучили неповинную молодую жёнку Марью Сновидиху. Она же не вынесла и глухонемых мучений черниговской ведьмы, стала плакать, уговаривать Настасьицу повиниться в своём чёрном деле:
- Помнишь ли, как я к тебе приходила, - убеждала её Дарья сквозь слёзы, - И ворот своей рубашки отодрала, принесла к тебе, да соль и мыло. И ты рубашки ворот на ошостке у печи сожгла, и на соль и на мыло наговорила, и велела тот пепел сыпать на государский след, отчего-де от государя и царицы кручины никакой не будет. А мылом велела умываться с мужем, и соль ему давать в питье и явстве; ревность у него отойдёт... И Авдотья Ярышкина у тебя с Соймановым ночевала.

Дьяческая запись показаний Ломановой приоткрывает способы московской волжбы на соль, на мыло и на след человеческий, куда надобно сыпать пепел сожжёной рубахи: с этим рубашечным пеплом с ведьмовского ошостка, может быть, впервые в в делах о московских ведьмах как бы проходит дуновение нечистой силы.

Черниговская колдовка была заодно и сводней, и её глухая изба на задворках, где развешаны травы, приворотные коренья, где сама ведьма, скорчившись, ворошит у натопленной печи в огне рубашечный пепел, была зловещим приютом для запазушной любви. Там, в углу, задвинутом овчинами и армяками, встречались со своими Соймановыми та же Авдотья и та же Дарья.

Костлявая, с обгоревшими космами Настасьица вынесла дыбу, но не вынесла огня:
- Жгла я рубашечный пепел, - повинилась она с огня. - На человеческий след пепел жгла. Сжегши вороты женских рубашек, велела мастерицам сыпать пепел на государский след, не для лихова дела сыпать, а как царица перейдёт пепел, по их челобитьям будет делаться...

Имя царицы всё чаще пробивается сквозь лепет ворожей и мучительные стоны баб, полубредовые бормотанья застенка.

Но ни Настасьица, ни Дарья, как будто во всём повинившаяся, ни под какими пытками не обмолвились, всё же, зачем именно выкрала Дарья полотно царевен и царевичей из мастерской палаты, почему ездила, накрывшись им, к колдовке за Москва-реку.

Тень ведьмовской порчи на царицу и её детей только возникает за этой бабьей вознёй с потайной любовью и обманом дурней-мужей. Разве только в первых пьяных речах Дарьи дьяку Сурьяну есть, может быть, намёк на колдовство с царскими рубахами, когда рассказывала она, как лгала мужу, будто прожгла государское полотно и ездила за Москва-реку прибирать другое, "замест прожженаго".

Рубашки царевен и царевичей были видимо прожжены у печи черниговской ведьмы ночью, когда зачем-то отдирали с них детские вороты, зачем-то жгли на ошостке, до пепла. Настасьицу опять подняли на бревно, привели к пытке и её мужа Янко-литвина: "не было ли им из Литвы, от короля, приказу для государския порчи?".
- Не было, - упорно повторяли оба.

Ворожея винилась во всём, - наговаривала, нашёптывала, сводничала, но ни слова о рубашечном пепле царевичей.
- Наговаривала я тако, - винилась Настасья. - Как люди смотрятся в зеркало, так бы муж смотрел на жену, да не насмотрелся, а мыло сколь борзо моется, столь бы скоро муж полюбил, а рубашка какова была на теле, столь бы муж светел был...

И обессиленная, в жажде отвести от себя новые мучения, колдовка начала сваливать вину на других, оговаривать своих товарок, знахарок и ворожей:
- А учила меня всему тому Манька Козлиха, что за Москва-рекою у Покрова.

В застенок взяли замоскворецкую ведьму Козлиху, дряхлую и рябую. Дьяк Сурьян теперь торопился выпытать всё до дна: уже не стращал, не грозил, а немедля приказывал волочить взятых к дыбе.

Каждая новая ведьма начинала с того, что запиралась наотрез, выносила одну-две пытки, но с третьей винилась в волшбе и оговаривала других. Козлиха тоже уверяла, что она только знахарка-лекарка, "детей смывает, да горшки на брюхо намётывает, а опричь ничего не знает и ворожить никого не учивала". Но с огня Козлиха сказала:
- Ворожила я, и Настасьицу учила ворожбе, на соль, на мыло и на зеркало наговаривала, а ко мне дошла та отречённая ворожба от матери моей родной Олёнки. Иного же ничего не знаю, но есть на Москве колдовки посильнее меня: Улька Слепая, что за Арбатскими вороты, да две за Москва-рекой, одна в Лужках, да Дунька в Стрелецкой Слободе.

Козлиха и подвела под пыточный застенок всю вереницу московских ведьм. Они, видимо, хорошо знали друг друга, встречались, делились своими тайнами и барышами. Может быть, у той же Таньки-Плотничихи в курной избе, или на задворках у Настасьицы-Черниговки сходилась они в самую полночь, как то полагается для ведьм, на полунощный московский шабаш. С горящими глазами, злобные и жалкие, вероятно не вовсе трезвые, с виду нищенки в отрепье, грошовые сводни, жалкие знахарки, кто будто только "горшки в банях намётывает", а на деле - сама нечистая сила московская, её черное ведьмовство, отречённая волшба, от какой дрожала в страхе Москва от Царёва Верха до любого подворья.

Привели в застенок московских ворожей Ульку, Дуньку, Феклицу. Все они были слепые. Совсем недавно в советской "Вечерней Москве" я читал заметку, как на московских окраинах и теперь, - после всего, - встречаются слепые нищие-гадалки, с вытекшими или задёрнутыми белым туманом глазами. Слепые московские Сивиллы затаились где-то в потёмках русской души, пережили века.

Расспрос дьяком Сурьяном Сивилл времён царя Михаила, как ни тошно читать о мучительствах этих старых нищенок, сохраняет живые свидетельства о потайном, зачастую, правда, ребячески наивном московском знахарстве.

Лужниковские, стрелецкие и арбатские ведьмы винились в один голос, что они знахарки, но что волшбы из них не знает никто. С дыбы, с огня, они повторяют всё те же признания:
- Повитухи мы, лекарки. Детей принимаем, брюха людям горшками утешаем, зубную боль силами небесными уговариваем...
- Ангел Хранитель, утиши болесть в младенце сём,- тако я наговаривала, а с чёртом не зналась, - винилась Улька-Слепая. - И на товары наговаривала. Торговым людям, когда товар заляжет, я велела мёдом умываться, приговариваючи: как пчёлы ярыя роятся да слетаются, так бы на товары купцы сходились. И у кого сердечная боль случится, или лихоманка, или иная какая нутряная болезнь, тоже наговаривала, на вино, на чеснок, на уксус, и пить давала: утиши Увар-Мученик болезь сию, да Михайло Архангел, да Тихон Святый, и иные божественные слова, а не лихие...

Дунька тоже слепая, повторяла за Улькой, что никакого чёрного ведовства не знает, а верно может она открыть таких людей, кто неправду говорит, только тронет человеку сердце перстом: кто неправду скажет, "у того сердце трепещет".

Феклица добавила, что она еще "грыжи людям уговаривает, нашёптывая на громовую стрелу, да медвежий ноготь, и с той стрелки и ногтя даёт воду пить, приговариваючи: как де ей, старой жёнке Феклице, детей боле не раживать, так бы и та грыжа не бывала".

Ничего не открыли дьяку Сурьяну о рубашечном пеплё расспросы и пытки слепых московских знахарок.

Иные расспросные речи, казалось, вот-вот превратят весь грозный ведьмовской сыск в потеху, и государь Михайло Федорович милосердно повелел прекратить сыск, как было прежде, лет восемь назад, по делу о чёрном плате с мышьяком.

На допрос была позвана, среди прочих, мастерица Прасковья. Настасьица ей тоже давала мыло-белила от лихого мужа. Рассказ простодушной бабы, с точностью записанный дьяками, насмешил, вероятно, судей:
- По уговору Настасьицы, я, государи мои, точно, мылом тем умывалась и белилами белилась, и ведьмовскую соль, вина моя, мужу в ястве давала, чтобы муж до меня добр был. И как, государи мои, убелясь теми белилами, вышла я к мужу своему во двор, думаючи "вот станет он теперь ко мне добр", а муж в те поры пришёл во двор пьяной, да как глянет на меня, что я убелилась, да как почнёт за мною по всему двору гонять, и меня в те поры прибил и зашиб пуще прежнего. Так я тогда, баба глупая, сама понял, что в наговорном мыле, белилах да соли, помощи нет. Достальное, что у меня от колдовки было, разметала, и мужу повинилась, а он сказал "дура-баба", и побои хотел мне нанесть, чтобы впредь я с колдовками не дурновала, да я в те поры живым духом со двора в счастливой час убегла...

Царь Михаил Фёдорович, может быть, и повелел бы остановить жестокий расспрос, тем более, что ни одна из ворожей слова не проронила о самом главном, для чего шли пытки, о покраденном Дарьей полотне царевен и царевичей, но через год в царском доме случились две необъяснимые и быстрые смерти.

Конечно, здесь только несчастное совпадение и для потомка нет, разумеется, ничего общего между тем, как колдовка жгла ночью на ошостке у печи вороты рубашек царевичей, покраденных пьяной бабой, и тем, что оба царевича, один за другим, через год скончались: в январе 1639 года умер малолетний царевич Иван, через два месяца, в конце марта, царевич Василий.

Но тогда на Москве никто не сомневался, что от сглазу, от порчи, нанесённой ведьмами на царский след, скончались царевичи. Москва, можно сказать, вся затаилась тогда в страхе перед нечистой силой.

И Настасьицу, Дарью Ломанову, и подруженьку её, Авдотью Ярышкину, и всех ворожей и ведьм стрелецких, замоскворецких, арбатских, после кончины царевичей, сызнова повели на допрос.

Одно желали узнать под дыбой от толпы этих помученных и обезумевших нищенок и баб: "не делали ли они государям порчи, понеже, после их воровства, как мастерица Дарья сыпала на след государыни ведовской рубашечный пепел, государыня-царица Евдокия Лукьяновна учала недомогать, быти печальна, и допрежь прежнего скорбна, да после того же. вскоре, не стало государей-царевичей Ивана Михайловича и Василия Михайловича".

Но никто такой страшной вины в порче государыни и царевичей на себе не объявил. Настасья-Черниговка и Улька Слепая умерли в застенке, а других ведьм и баб, спознавшихся с чёртом, повелено было тогда же разослать в самые дальние окраины, в самые дикие снега, на вечные времена.

Золотую мастерицу Дарью Ломанову, ещё год назад молодую, ражую Дарью, зеленоглазую бабу, побледневшую и поседевшую в застенках, в 1639 году сослали с мужем в Пелым (2), её подруженьку по грешным делам, ночным пированьицам у братьев Соймановых и по волшбе у москворецких ворожей, мастерицу Авдотью Ярышкину, сослали, тоже с мужем, в Каргополь (3).

Замоскворецкую ведьму Маньку-Козлиху тогда же отвезли на житьё в Соликамск, Дуньку Слепую в Кайгород (4) и Феклицу в Вятку.

А того сына боярскаго, серпуховина Ивана Сойманова, с кем свела грех мужнина жена Дарья, повелено было нещадно бить кнутом.

Так государь Михаил Фёдорович, в 1639 году, рассеял на Москве нечистую силу и разогнал, надо думать, всех московских колдовок и ведьм.



Прим. breviarissimus :

1) Ошосток - место в русской печи перед челом (чело - наружное отверстие печи).

2) Пелым - село Гаринского гор.округа Свердловской области. Основано в 1591-93 гг. как сторожевой пост на Государевой дороге за Камень (Урал). Более 400 лет служил местом ссылки. До недавнего времени в Пелыме находилась колония-поселение, ныне распущена. Население - 78 чел.

3) Каргополь - город в Архангельской области на лев. берегу р.Онега, совр.население - ок 10 000 чел. Основание - не позднее 1380 г. Крупный торговый центр Северной Руси. С конца XV века - место ссылки татарских князей, с 1565 г. - в опричнине. Славилась местная школа иконописи.

4) Кай (Кайгород) - село Верхнекамского р-на Кировской области. Население - ок. 200 чел. Основано в 1558 г. братьями Строгановыми. В XVII веке переживает расцвет - один из ключевых пунктов Сибирского тракта. Захирело с нач. XIX в., в связи с изменением прохождения тракта.


?

Log in

No account? Create an account