Previous Entry Share Next Entry
О солдатском сыне Крашенинникове. Ч.1
Breviarissimus
breviarissimus

Сегодня у нас хорошая, качественная биографическая проза. Очерк в 2-х частях (сам автор назвал её "повестью", но объём невелик) принадлежащий перу уже неоднократно выкладывавшегося мною в блоге И.С.Лукаша, посвящённый судьбе С.П.Крашенинникова (1711-1755), автора первого научного описания земли Камчатской. Писано легко, талантливо, ярко. Два-три штриха, мазок широкий, событий пять лет на абзац, но это не научпоп, безусловно, и на инфотеймент слабо походит. Вещица, скорее, из разряда воспитывающих русский патриотизм высочайшей марки и накала.

В сети ранее обнаружена не была, публикуется с первоисточника: газета "Возрождение", Париж, № 4063 от 30 января 1937 г.


Солдатский сын

Иван Лукаш

ПОВЕСТЬ ОБ АДЪЮНКТЕ КРАШЕНИННИКОВЕ.

Степан Крашенинников, с выбритым жёстко лицом, был так же суров и твёрд, как его торчащая пудреная коса, с вплетённой медной проволокой, или порыжевшие старомодные ботфорты его, с тяжёлыми пряжками Петровских времён, и зелёный немецкий кафтан, протёртый на острых локтях.

Как спутники Пушкина, созвездия меньших поэтов, все до одного побледнели в свете Пушкинской звезды, так и спутники Ломоносова, Полунощного Дива (1), исчезли точно бы в величественном пожаре северного сияния.

Степан Крашенинников, с его краткой жизнью, подобной суровой эпитафии на могильном граните, был спутником Михайлы Ломоносова.

Безродный солдатёнок, сирота Степан, обучался в той же Заиконоспасской школе (2), где и холмогорский беглец Михайло. Когда царь Пётр, спасая с галиота матросов, смертельно застудился на Лахте (3), заиконоспасскому школяру шёл осемнадцатый год и он уже добрался до философии Аристотелевой и Виргилиевых Буколик.

При императрице Анне Иоанновне, в 1732 году, Степана взяли из философского класса и на дровнях, с другими филозофами, в треухах и тулупах, поморозивших себе носы и щёки, привезли из Москвы в чудный городок Санктпитербурх и записали всех шестерых в Академию Наук студиозусами.

Академический студент жил, надо думать, в каморке на Васильевском Острову или на Выборгской, у чухонки, вдовы пленного шведа - канонира. Капуста квашеная, мёрзлая рыба, квас, да верный хлеб: казенного кошта не выдавали и на орлёный пятак, и калача с сайкой, или горячего сбитня, едва ли отведывал студент и по воскресениям, после обедни.

Степан, с другими филозофами, ходил любоваться фрегатами, застрявшими в снегу на Неве. Лоб ныл от ярой стужи, рвало ветром тощий синий плащ - епанчишку. Он ещё смотрел, как под бой барабанов, с военными экцерцициями, меняет караул громадная гвардия, в обмёрзших буклях, как широко блещет красная медь гранадёрок (4) и лица накалены стужей.

В тот год, изволением императрицы Анны, академики петербургские, двое немцев, Гмелин (5) и Миллер (6), и без того много мерзшие в маленькой, глухой столице, с её вьюгами, наводнениями и волками, забегавшими на заставы, - господин Миллер к тому же хворал ногами и даже по лету кутался в сибирские меха, - в тот год оба академика, чтобы учинить варварский север подобным странам европским и для одной славы сциенс, сиречь науки, начали снаряжать затейную экспедицию на неведомую землю Камчатку.

Шестерых московских студентов приписали к академической экспедиции. В августе 1733 года, когда зеленовато и прозрачно небо над Невою и под лёгким ветром полощатся на фрегатах флажки, от Васильеостровской деревянной дамбы, что противу Академии Наук, отвалили казённые баркасы, гружённые мехами, санями, инструментами, провиантом и порохом.

Студент Крашенинников писал с дороги Михайле Васильевичу Ломоносову, что слушает чтения господина Гмелина, хотя господин Миллер и противу сих лекций походных.

Экспедиция почти два года тащилась по пространной империи на телегах и в розвальнях и только к весне 1735 года добралась до Иркутска. Пятеро московских философов, затащенных в Сибирь, по дороге "испортились". Ломоносов так и пишет, что они испортились-де "от недостатка смотрения", проще сказать стали пьянствовать горько и все пятеро вовсе отбились от рук.

Зато шестой филозоф Степан, солдатский сын, за всех пятерых порадовал сердце Михаилы Васильевича. Неведомый мир, открывшийся Крашенинникову, повлёк его. Ему полюбились странствия.

Жёстким и твёрдым почерком он описывает Михайле Васильевичу встречные сибирские народцы, а на стоянках экспедиции роется в архивах сибирских городков, где свалены в плесени и пыли связки древних грамот.

В Иркутске немцы - академики застряли до осени, да и как двинуться дальше, когда гремят непогоды и кругом неведомая тайга. Хворый господин Миллер вовсе измёрз в своих собольих комзольцах и меховых валенках: куда там Камчатка, убрать бы как-нибудь ноги из Иркутска.

В тесных хоромцах купеческого дома, где стояли академики, господин Миллер, тощенький, заваленный шубами, стенал и кашлял на лежанке, а господин Гмелин, надевши на нос две пары оловянных очков, возился у стола с медными астрономическими инструментами. Крашенинников, перебирая в руках треуголку и следя снегом на половицах, хмуро говорил академикам, что надобно бы ехать дале, но господин Гмелин так возился с инструментами, точно никакого студента в хоромцах и не было.

- Срам, говорю, будет и стыд, когда не поедем, - повторял Крашенинников и серые его глаза горели упорным, ясным светом. - Когда Михайло Васильевич наказывал добиться Камчатки, так и добьёмся...
- Михайля, Михайля... Яйца курица хошеть ушить! - высунул голову из под вороха шуб господин Миллер, сам чисто цыплёнок. - Как Камчатка добиться... Меня за больная ноги, што ли, туда волочить, и карт нет, и такой непогода...
- Непогода ништо. Пущай. Тогда дозвольте я пойду один. Надобно ехать, когда Михайло Васильевич...
- Поезжай! - рассердился господин Миллер. - На все четыре сторона...

Но сердце у господина академика было отходчивое. Он проворно скинул шубы, подошёл на неверных, дрожащих ногах к рослому студенту, начал было отговаривать упорного Степана, потом молча поцеловал его в лоб и стал собирать ему на дорогу карты, какие были, инструменты, связки свечей и крупичатую пшеничную муку в холщёвых мешочках.

Шестеро казаков, да шестеро старых солдат и матросов, с ними Степан Крашенинников, в 1736 г. ушли из Иркутска искать землю Камчатку.

Они плыли по огромным рекам, прорубали в чаще тропы, вязли в болотах, их заносило пургой. Малый отряд пробивался в неведомый край, Степан Крашенинников всегда впереди, упорный, суровый, такой же, каким шёл его отец-солдат в баталиях царя Петра. Казаки из почёта скоро, по сибирски, стали звать молодого Степана Петровича Стариком.

С инвалидами, кто крив от шведской пули, кто и на деревяшке, и с казаками - раскольщиками (7), Крашенинников вышел к Камчатской Земле.

Пять лет один, с малым отрядом, бродил по всему полуострову его первый исследователь. Часто лицо в тонком льду, ветер бьёт обмёрзшие волосы, а всё, каждое утро, присыпал их Крашенинников мукой, заворачивал букли на проволоку и заплетал в кошелёк тугую косицу (8).

И где бы ни приключилась стоянка, во льдах или на голой скале, на каждую зарю подымал Степан Петрович, под стужей и в полярную ночь, на высокой мачте российский бодрый флаг и пел со своими инвалидами и раскольщиками молитву. Волосы и бороды побелели от изморози, старики пели простуженными голосами "Царю небесный" и "Отче Наш".

Через пять лет у бревенчатого форта уже вырос погост с восьмиконечными косыми крестами над походными товарищами Степана Петровича. Точно бы и о нём забыл и весь свет и сам Михайло Васильевич.

Но к концу пятого года, на смену Крашенинникову, до Камчатки добрался другой исследователь, долговязый немчура, с прозрачными, слегка сумасшедшими глазами, молодой адъюнкт академии Штеллер (9).

Господа Миллер и Гмелин так и не могли тронуться из Иркутска: Миллер хворал, а пожар, приключившийся на Гмелина, попортил к тому же разные их инструменты, и академики, напуганные страшной и громадной Сибирью, не тщились и трогаться дальше из Иркутска, курившегося в снегах, как низкая сырая берлога.

Светлоглазый Штеллер, как и Степан Петрович, тронулся на Камчатку один. В июне в тайге, его едва не заели комары, но немец был весёлый чудак, все чего-то свистал, и только растирался крепкой водкой.

На Камчатка они с год прожили вместе в одном срубе. При ночнике, где трещало сало, за одним дощатым столом, оба писали гусиными перьями. Крашенинников сдружился с долговязой немчурой и часто, до стылой зари, толковал с ним о Камчатке и Аристотеле, о Платоне и Александре Македонском.

Теперь он и Штеллер вместе подымали на зарю российский флаг и Штеллер, без треуголки, с белокурыми волосами, раздуваемыми ветром, подпевал "Царю Небесный", добродушно и с большой охотой коверкая непонятные церковные слова.

В 1741 году Штеллер, сероглазая непоседа, снарядился ещё дальше в неведомую Америку, описывать её северовосточные берега. А студенту Крашениникову приказал с коллекциями, дневниками и багажами подаваться назад в Иркутск.

Только через десять лет после отъезда, в 1742 году, вернулся в столицу Камчатский Робинзон. На престол уже взошла матушка-государыня Елизавет, Дщерь Петрова.

В доме что на Мойке, в кабинете, голландскими окнами в сад, а в кабинете и глобусы, и зубастые скелеты на шарнирах, книги старого церковного письма, сваленные грудой, чучела, минералы, Крашенинникова принял по домашнему сам Михаил Васильевич.

Ломоносов сидел в больших креслах. Он был в стоптанных туфлях на босу ногу и в китайчатом красном халате, заметно потёртом, с беличьей оторочкой, широко открывавшем его дебелую голую грудь, в расстёгнутой у ворота, не вовсе чистой голландской рубахе.

Крашенинников оробел. Как бы сильный свет, тёплый, мощный, шёл от грузного и громадного Михайла Васильевича и от его пытливых карих глаз и от крупных белых рук, только что запахнувших полу китайчатого халата.

Степан Петрович, сначала робея, потом всё более увлекаясь и побледневши, стал рассказывать о Камчатской Земле. Михайло Васильевич круто повернулся на заскрипевших креслах. С босой ноги, с лёгким стуком, упала ломоносовская туфля.

Слушая Крашенинникова, Ломоносов подпёр белой рукой полную щёку, седые букли сбились в бок.
- Так-то, брат Степан, - весело, с хрипцой, внезапно сказал Михаил Васильевич, и карие его глаза как бы выплеснули смешливый, свежий свет:
- Ништо, с нами Бог ... Смотри, какая великая сила во славу просвещения российского собралась: я-то беглый рекрут прусской, ты-то солдатской сирота, а оба, брат, послужим России.

Щека Ломоносова слегка подрожала. Он сильно и строго посмотрел на Крашенинникова и прошептал:
- Ему брат, послужим. Государю Петру. Мы оба чада его...

Расстрёпанная седая букля затряслась над крупной рукой Ломоносова и только теперь Степан Петрович приметил, что Ломоносов как будто плачет.
- Нет боле Петра у России.

Но Михаил Васильевич тут же утёр рукавом китайчатаго халата лицо и улыбнулся:
- Ништо, брат Степан. С нами Бог ... А я тебя не оставлю.

Иван Лукаш.

(окончание следует)


Прим. breviarissimus :

1) В стихотворении "К Жуковскому" (1817) А.С. Пушкин говорит о Ломоносове: "Бессмертный наш певец, веселье россиян, полуночное диво".
2) Заиконоспасский монастырь в Москве, основан Б.Годуновым в 1600 г. Именно сюда в 1687 г. переехала основанная бр.Лихудами "Еллино-Греческая школа", позднее ставшая называться Славяно-греко-латинской Академией.
3) "По утверждению академика Я. Штелина, царь, возвращаясь из поездки в Шлиссельбург 5 ноября 1724 г., обнаружил у Лахты севший на мель бот с людьми, начал их спасать, простудился в ледяной воде и заболел." (источник). Современные историки считают эту версию вымыслом.
4) Головной убор гренадера, пришёл из Пруссии со времени Фридриха Великого.
5) Гмелин Иоганн Георг (1709-1755) - немецкий естествоиспытатель, ботаник, врач и этнограф на русской службе. Автор многотомной "Флоры Сибири", содержавшей описания более 500 видов растений, ранее неизвестных европейской науке.
6) Миллер Герхард Фридрих /Фёдор Иванович/ (1705-1783) - российский историограф немецкого происхождения. Руководитель "Второй Камчатской экспедиции". Автор-оформитель т.н. "норманистской теории" основания государства Российского и великих холиваров на эту тему, тянущихся уже 2,5 столетия. Известен в ист.науке также "Описанием Сибирского царства", в котором использовал исчезнувшие затем русские грамоты и летописи, найденные им в архивах за Уралом в ходе экспедиции.
7) Т.е. раскольниками. Читаем у С.Зеньковского в работе "Казаки в борьбе за старую веру": "Деятельность старообрядцев на Дону значительно разрослась после того, как в 1685 году там появился ... игумен Досифей ... сопровождавшими его другими священниками, ... Они сразу же начали устанавливать связь с недовольными все усиливавшимся влиянием Москвы казаками.Для старообрядцев консервативного поповского направления Дон был особенно важен, так как там они все еще могли служить по старым книгам, в то время как в Московской Руси, где все приходы были под строгим присмотром патриарха Иоакима, не имея своих церквей, они не могли иметь и всей полноты церковных таинств."
8) В моде 30-ых гг. XVIII в. помимо собственно традиционных париков, была распространена и "прическа с мешком" или "кошельком для волос". Волосы на ночь убирались в особые чехлы, а затем эти "кошельки" стали надевать и днём.
9) Стеллер /Штеллер/ Георг Вильгельм (1709-1746) - учёный-натуралист, адъюнкт натуральной истории Петербургской Академии Наук, участник 2-й Камчатской экспедиции. Остался в науке описаниями стеллеровой коровы и менее известного "стеллерового баклана" - созданий, уничтоженных людьми на Беринговых островах. С подробностями бурной биографии Стеллера можно познакомиться здесь.


?

Log in

No account? Create an account