Previous Entry Share Next Entry
О солдатском сыне Крашенинникове. Ч.2
Breviarissimus
breviarissimus

Окончание очерка в 2-х частях И.С.Лукаша, посвящённого жизни и судьбе С.П.Крашенинникова (1711-1755), исследователя полуострова Камчатка. Первопроходцы Сибири и Дальнего Востока, чьими стараниями изрядно приросла и укрепилась на восточных рубежах Россия не должны быть забыты, никогда и ни при каких условиях.

Публикуется с первоисточника: газета "Возрождение", Париж, № 4064 от 6 февраля 1937 г. Часть 1-ую можно прочитать здесь.


Солдатский сын

Иван Лукаш

ПОВЕСТЬ ОБ АДЪЮНКТЕ КРАШЕНИННИКОВЕ.

В кабинет Ломоносова вошёл мальчик в зелёном узком кафтанчике, серые гамаши на медных пуговках, детская косица припудрена. Круглым, светлым лицом и карими глазами мальчик походил на Михаилу Васильевича.
- Племянник мой... Тёзка, Мишей звать - весело сказал Ломоносов, кладя крупную, белую руку на его худое плечо. - Тоже рыбацкое дитё, из Холмогор, выписал в столицу, а смотри-ка уже в академическую гимназию бегает...

Ломоносов с живостью стал говорить о гимназии и о том, как чает завести при Академии лаборатории химические, астрономические, мастерскую мозаик, а крупная рука так и покоилась на плече мальчика. Крашенинникову чудилось, что горячий свет играет в каждом слове Михаилы Васильевича, и от могущественной шеи Ломоносова, которую он иногда потирал рукой, тоже, казалось, исходил свет.

Ободрённый Ломоносовым, Крашенинников, в той же каморке на Васильевском, где обитал десять лет до того, или на Выборгской, у чухонки, сел за работу над Камчатскими записками.

В овчинном полушубке, накинутом на плечи по сибирской привычке, при сальной свече, обливающей медный шандал (1), Крашенинников часто работал до первого света.

Степану Петровичу, в пятилетнем одиночестве, в полярной ночи, весьма полюбилось книга Квинта Курция (2) о Александре Великом и отдыхая от описания Камчатской земли он приводил в порядок свой перевод на российский язык Курцевой "Истории Царя Македонии".

Ломоносов не оставил Степана Петровича, помог получить адъюнктство в Академии Наук. Молодой адъюнкт, суровый, слова даром не проронит, перетащился тогда в Академию, в две комнатушки, окнами на Неву, с грудами книг, с ящиками, набитыми сухими цветами и травами Камчатки, чучелами её диковинных зверюг, и со слугой своим завезённым из Сибири, пожилым калмыком Миколкой, кривоногим и плосконосым, с серебряной серьгой в коричневом ухе.

В 1750 году Степана Петровича назначили в Академии профессором ботаники. Так, первым учёным ботаником из русских стал безродный солдатский сын, чадо Ломоносова по науке.

Тогда же Степана Петровича назначили ректором академической гимназии, в которой он упражнял учеников, и маленького Мишу, рыбацкое дитё, в переводах с латинского и греческого и в чтении своего Квинта Курция, переложенного отменной, звучной и мерной русской речью.

Как и было заведено от Михаилы Васильевича, так и новый русский профессор ботаники, на публичных собраниях Академии, куда в красных каретах съезжался двор, гвардия, ходили учёные немцы, студенты, кое-кто из питерских корабельщиков, и народу набивалось так много, что в зале становилось тускло от дыхания и потрескивали восковые свечи в круглой люстре, Степан Петрович говорил суровые и твёрдые речи "О пользе наук и художеств".

Точно суровый свет севера навсегда лёг на него. Он жил, как отшельник, и прослыл нелюдимом. Он проводил дни в своём ботаническом кабинете, среди чучел и диковин в спирту, минералов и мхов камчатских, покуривая солдатскую трубочку - носогрейку, такую же, может быть, какую куривал его отец - солдат.

Северная бедная земля, неведомая миру, захватила его, как далёкое видение, и одной ей посвятил он свой труд и жизнь. Только бледнело его молодое лицо, когда он слышал по воскресениям, как падчерица господина Гмелина, за клавесинами, распевает длинные немецкие псалмы или как по-московски поёт на академическом дворе прачка Авдотья. Её протяжное пение напоминало ему, может быть, солдатку - мать, московскую портомойню. Это были единственные голоса жизни, тайно волновавшие его. "Описание Земли Камчатки" стало его жизнью, волнением, молитвой, любовью. Часто, когда над погасшей столицей стенал ночной ветер и волки в страхе выбегали к заставам, где мёрзли часовые, в окне каморки Степана Петровича, что вверху Академии, окнами на Неву, всю ночь горела свеча.

Один друг был у него на свете, - долговязый немчура Штеллер, его камчатский собеседник о Платоне и Аристотеле и таинственных красотах вселенной. Степан Петрович горячо ждал его из Америки. От Штеллера, с оказией, дошло письмо, по немецки, такими же прыгающими, нелепыми и весёлыми буквами, как был сам немец. Штеллер писал, что едет в столицу и они вместе будут воспевать славное их путешествие, величие полярных стран и столь возлюбленную им Землю Камчатку.

А к осени пришло известие, что молодой Штеллер скончался в дороге в Тюмени, от горячки.

В притворе Симеона, что у Троицы, противу крепостных верков (3), Степан Петрович отстоял по другу панихиду и когда подпевал "Со святыми упокой", вспомнил, как немец с прозрачными глазами пел под российским флагом на холодной заре "Отче Наш" и как студёный ветер коркой льда покрывал его белокурые мягкие волосы.

Степан Петрович остался на свете один со своим видением: Камчаткой. В академической типографии, в подвалах, где горели пуки сальных свечей и стояли над набором мастера, волосы у всех перехвачены ремешками, уже печатались первые листы его книги. Крашенинников каждый день наведывался в типографию, и смотрел заодно новости у книжных ларей, что на деревянном мосту от Исаакия на Васильевский. Там Степана Петровича и прохватило невской стужей.

У него открылась лихорадка, но профессор ботаники в том же своём поштопанном кафтанце, обмотавши шею гарусным шарфом и нахлобучивши треуголку, с книгами под локтём и с книгами, торчащими из заднего кафтанного кармана, всё ходил в академическую типографию править листы "Описания". На желтоватых полях его рука оставляла много чётких черт, поправок буквы "е", подброшенной наборщиком, на широкую букву "ять", перечёркнутых "ерей", "азов" и "мыслете".

Старик служитель Миколка, сибирский человек, охранявший в ботаническом кабинете чудищ и зверюшек Степана Петровича, с шерстью ещё блестящей, но уже поеденной кое-где академической молью и с грустными стекляшками на месте глаз, стал нудить "бачку", лечь в постель. Профессор ботаники отмалчивался, но по настоянию Миколки, согласился выпариться в академической баньке, что на заднем дворе, и принять горячего пенничка (4).

Ослабевшого вовсе, в мехах и тулупах, Степана Петровича принесли в его верхнюю каморку два академических инвалида и Миколка. В крошечном кабинетце, когда Степана Петровича опустили на койку, его первые слова были:
- А листы из типографии принесли?
- Да принесли, бачка - ответил Миколка. - Эко дело, листы... Чего тебе листы, плюнь на листы... Спи.

Степан Петрович отослал его и укрывшись тулупом, как-бы под юртой сибирской, стал править на бедной постели, последние страницы своего "Описания". На стылом рассвете, уже неверной, дрожащей рукой, он выправил последнюю типографскую корректуру последнего листа, и лёг.

И тот же Миколка, смуглый калмык, нашёл его утром, на койке, вытянувшегося во весь рост, и похладевшего. Теперь стало видно, каким рослым был, русский профессор ботаники Степан Петрович Крашенинников и каким суровым и вместе нежным было его лицо в небритой жёсткой щетине, такое же солдатское лицо, как у его отца, неведомого Петровского бомбардира.

В оттепель, когда потемнел мокрый снег и кричали вороны в голых берёзах, за дощатым гробом русского профессора шли двое-трое академических немцев, с прозрачными каплями под носами, в измокших чулках и башмаках, рассеянные чудаки, больше привыкшие возиться с чучелами и сухими травами, чем с похоронами, с книжками, торчащими из задних кафтанных карманов, как торчали недавно у Степана Петровича, да два академических инвалида, да смуглый Миколка в своей сибирской бабьей кофте, да еще пристала на Васильеостровских линиях старушонка - солдатка. Профессор химии Михайло Васильевич был в отъезде, на Москве, не мог проводить чадо своё по науке к месту вечного упокоения.

- Кого, родимцы, хороните? - осведомилась любопытная старушонка у немца прозектора.
Тот рассеянно посмотрел на неё и ответил:
- Не понимайт ...
- Стало - быть немецкая душа. Царство ей Небесное - покрестилась сухой рукой старуха.

Так и минула суровая и холодная, как первый утренний свет, жизнь солдатского сына Степана Крашенинникова. Удивительно и странно, что русская наука началась от самого глухого, от самого мёртвого, что есть в России, почти от круга полярного, вечно подавленного снегами и стужей, осуждённого на безгласную недвижность и немоту мысли, и что первыми понесли русскую науку бродяга Ломоносов и безродный солдатский сын Крашенинников.

Описание, замечательное по изобилию сведений научных и строгой их точности, свежим, могущественным и простым языком своим, долгое время было единственным научным трудом о Камчатке. Труд Крашенинникова забыт теперь всеми, в диком русском забвении. На прожелтевшем заглавном листе этой книги, издания 1764 года, в покоробленном кожаном переплёте, точно отягощённом временами и забвением, есть такое посвящение Крашенинникову от господина Миллера, когда-то молча поцеловавшего Степана Петровича в лоб перед странствием на Камчатку : "Он был из числа тех, кои не знатною природою, ни фортуны благодеяниями не предпочтены, но сами собой, своими качествами, произошли в люди"

... Одним даёт судьба горячую любовь, звонкую славу, свет полдня, а другим, как бы оставляет холодный утренний сумрак и тень.
- Как утренний сумрак, была краткая жизнь исследователя Камчатской Земли, солдатского сына Крашенинникова.

Иван Лукаш.


Прим. breviarissimus :

1) Подсвечник.
2) Курций Руф Квинт - древнеримский историк и ритор I века н.э. Автор "Истории Александра Македонского" в 10 кн. (написана предположительно ок. 40 г.) Две первые книги не сохранились. Книги №№ 3-10 охватывают период с 333 г. до н.э. до смерти Александра.
3) Верки (от нем. Werke, "работы") - части крепостных оборонительных сооружений.
4) "Пенник - простое вино выдержавшее "голландскую пробу" или "пробу на пену", в результате которой можно было приблизительно оценить крепость вина, составляющую примерно 47-50 об.%" (источник). У Похлёбкина в книге "Чай и водка в истории России" чуть подробней: "Лучшей маркой водки, получаемой из полуфабриката "простое вино", было пенное вино, или пенник. Название это произошло не от слова "пена", как часто неправильно теперь думают, а от слова "пенка", означавшего в XVII-XVIII веках вообще понятие "лучшая, концентрированная" часть в любой жидкости. ... В древнерусском языке слово "пенка" означало, кроме того, верх, верхний слой любой жидкости. Отсюда пенками была названа в винокуренном производстве лучшая, первая фракция при перегонке из простого вина. В пенки шла четвёртая или даже пятая часть объёма простого вина, причём получаемая при очень медленном ... огне. Полученная таким путём самая крепкая и более насыщенная спиртом, более легкая фракция простого вина и шла на производство пенника. С середины XIX и до начала XX века эту фракцию вместо "пенки" стали называть "перваком", а с 1902 года за ней официально был закреплён термин "первач"." (источник).


?

Log in

No account? Create an account