Previous Entry Share Next Entry
О попугае с "Авроры"
Breviarissimus
breviarissimus

Неоднократно уже доводилось мне публиковать произведения позабытого ныне, талантливого русского писателя и очеркиста, Ивана Созонтовича Лукаша (1892-1940). К примеру, историческую быль о "московских ведьмах" в 4-х частях (см. по соответствующему тегу журнала), написанную по материалам процессов о колдовстве 1630 и 1635 гг. - раскрытие тёмного ведовства, творившегося в теремном дворце царицы Евдокии Лукьяновны, супруги царя Михаила Федоровича. Эпоха московской, допетровской Руси была для Лукаша одним из ключевых узлов его творчества, точкой притяжения интересов и таланта. Разумеется, этим временным промежутком не исчерпывались исторические пристрастия автора - он охотно брался описывать события XVIII-XIX столетий, например его перу принадлежит очерк памяти исследователя Камчатки С.П.Крашенинникова (часть 1, часть 2).

Сегодня же посмею предложить вниманию почтеннейшей публики рассказ И.Лукаша, более всего подходящий по жанру к определению "исторический апокриф" века двадцатого. Впрочем, повествование-быличка органично сочетается у Ивана Созонтовича с отточенностью слога и обычно несвойственным лёгкому жанру посылом к мечте. Эмигрантской мечте, грёзе о возвращению в Россию. На Родину, куда подавляющему большинству из белоэмигрантов так никогда и не суждено было вернуться.

Источник: газета "Возрождение", Париж, № 4189 от 23 июня 1939 г.


ПОПУГАЙ "АВРОРЫ"

Иван Лукаш

Рассказ

Удивительную историю слышал я недавно о русском корабельном попугае.

На крейсере "Аврора", в кают-компании, жил попугай-жако. Это был старик, перо серое с синим, особенно вокруг шеи. В углу кают-компании для него стоял стальной шест, был насыпан песок: чистота, как всюду на военных кораблях. Попугай ходил по шесту и вдоль железной бимсы, по потолку кают-компании. Он садился на плечи офицеров и на спинки кресел. Протяжно кричал, как ребёнок "куа-куа". Звали его Степаном.

У него были сухие, синеватые лапы и жёлтые глаза. С закрытыми глазами он любил вертеться на пальце приятеля: жако был удивительным гимнастом.

Степан с "Авроры", конечно, говорил, и хорошей, чистой русской речью. Вахтенному, матросу, когда вызван в кают-компанию, главное стать молодцом, а наши загорелые, сероглазые вахтенные были молодцами, и отрапортовать: "здравия желаю, ваше высокоблагородие". Но жёлтый, умный глаз уже следил за ним. Степан уцепится вниз головой, ходит по бимсу, легко дрожит синее перо на голове. И только станет вахта, только наберёт воздуха, чтобы грянуть "здра", как попугай уже хрипло, весело кричит за него:
- ...желаю, ваше высокоблагородие.

И сколько раз, вместо матросского ответа слышался с потолка или с кресла морской крик попугая:
- Есть.

Он ещё повелительно кричал "вестовой" и "бутылка, бутылка" причём в горле у него что-то булькало.

На кают-компании военного корабля есть блистательное дыхание империи. Свет, изящество, сила, покой. Кают-компании "Цесаревича", других кораблей, были как огромные торжественные залы, с борта до борта. Торжественной была и кают-компания "Авроры".

Офицеры, белоснежные, под тропиками, и в строгих тёмных кителях северных морей. На обветренных молодых лицах тоже дыхание империи, океанов, мировых путей. А на столах цветы, хрусталь. Синеватый дым сигары и тонких папирос.

На долгом переходе в Индийском или Тихом океане офицеры иногда говорили о петербургской политике, о Государственной Думе. А попугай ходил по шесту, позвякивал, щёлкал. За столом наступала тишина, у моряков это называется, кажется, "мичман долги платит". И вдруг таинственный голос, человеческий и не человеческий, с хрипотцой, отпускал в тишине замечание:
- Подлецы все эти политики...

Это было до странности, до беспокойства, уместное замечание, точно насмешливый жако отлично понимал о чём говорят!

А привычки у него были одинокого, старого пьяницы. Особенно любил он портвейн. Он обедал за столом с вахтенным офицером, ныряя там в стакан с портвейном. Пьяный Степан возил всякую чушь, вздор, и залихватски бранился.

Странное существо, серое, тощеногое, с дрожащим синим хохлом: то он был неожиданно глубокомыслен, то совершенно вздорный дурак. С вестовыми, кое-кем из боцманов и нелюбимыми офицерами был он зол и насмешлив, над матросами всегда добродушно подтрунивал, а молодым мичманам позволял делать с собой все, что хотят.

Не выносил он корабельного пса, Камранга. Он презирал этого дикаря. Если Камранг попадал в кают-компанию, попугай как то особенно неприятно свистел, верещал. Пёс скалился, обиженно рычал. А жако со злой иронией кричал насмешливо, без остановки:
- Собачка, собачка...
И даже фыркал от презрения.

Но всё же, самое удивительное было в том,что Степану перевалило едва ли не за сто лет. Целый век, и какой, проплавал он на кораблях российского военного флота. Другие, впрочем, уверяют, что на "Аврору" он попал незадолго до Цусимы, на стоянке эскадры адмирала Рождественского в Индийском океане. Но мне кажется он уже был в кругосветном плавании с Крузенштерном и ходил на русских фрегатах на Алеутские острова.

Странно волнует, что больше ста лет было этой птице с русского военного корабля.

И я думаю, что ходил он на российских фрегатах со стеклянной галереей по заднему борту и с пышным фонарём, не знаю, на "Двенадцати Апостолах" или "Андромахе", на Ионические острова, и на Корфу, ещё в те времена, когда носили косицы и пудру.

И он был с нами в Италии, когда её очищали от якобицкого зверя, и русские гренадёры, в грозе небритых бород, входили в Рим. И тогда он уже кричал приветливо и насмешливо:
- Есть, ваше высокоблагородье.

И кувыркался на коричневом пальце боцмана, жестокого пьяницы, с серьгой, кривоногого, с руками, чёрными от дратвы парусов.

Странно, удивительно, что он вертелся на пальце и нырял в стакан с портвейном и во времена Александра Благословенного, когда русские корабли приветствовали пушечными салютами во всех портах Англии. И, может быть, верещал на цепи и бил лохматыми крыльями на "Трёх Святителях", когда откатывали и топили пушки, пробивая деревянные борты, загораживали Севастопольский рейд.

И уже совершенно точно, что жако с "Авроры" участвовал в Цусимском бою. На корабле, в громе железа, люди задыхались от дыма, все покрывало солёной росой и туманом выстрелов. Жако, может бьггь, бился на стальном шесте в кают-компании, где умирали на полу люди в обгоревших, пропитанных кровью кителях - люди Цусимы ...

И, конечно, старый жако никому не мог рассказать, как все эти загорелые, русые, немного курносые, сероглазые лица, смешиваются для него за весь век в одно молодое, простое и сильное лицо русского моряка ...

А потом Россия померкла, потом "Аврора" била по Зимнему Дворцу и проносились в дворцовых окнах голубые зарницы выстрелов. Забытый корабельный попугай, голодный, облезлый, с цепочкой на костлявой ноге, бился, хлопал крыльями в пустой кают-компании.

Он оборвал цепочку и вылетел в иллюминатор. Лохматые крылья едва несли его над чёрной-чёрной Невой. Это был октябрь. Странная, клювастая птица, далёких океанов и тропиков, низко летела над Васильевским Островом. Жако запомнил эту дорогу. Когда то молодые офицеры возили его сада, в звериную и птичью клинику: он объелся бисером на Малайских островах. Многие так и рассказывают, что Степан с "Авроры" испустил дух в Василеостровской клинике, задолго до революции ...

Но нет, в октябрьскую ночь, когда выстрелы "Авроры" гремели по Зимнему Дворцу, лохматая старая птица летела над тёмным Васильевским Островом. Все притаилось. Пустынно гремит переворот. На дальних линиях, по Большому Проспекту, тянутся деревянные дома, заборы, до самой Галерной гавани.

И стукнул жако крутым клювом в стекло балкончика, в запущенном саду отставного механика "Авроры". Старики узнали друг друга. Жако завертелся на сухом пальце механика, закричал гортанно, поспешно, оскорбленно. Дрожал синий, мокрый хохол на его гордой голове.

В Питере была объявлена советская власть, террор. Но слышно, - и, может быть это так, может быть не так, - слышно, будто живёт и теперь серый с синим попугай с "Авроры" на далеких линиях Васильевского Острова. Всё перенёс, и переносит, со всеми: террор, голод, тьму. И живёт теперь у племянника механика, штурмана, со своим малайским бисером в животе. До двухсот лет живут эти насмешливые и крикливые птицы.

И, может быть, дрожащего от ветхости, а всё с тем же синим легким пером на голове, ещё вынесут его на блистающую палубу русской "Авроры", и русские моряки, - те же, - загорелые, русые, светлоглазые, замрут торжественным строем, а над ними станет подыматься все выше, выше, полный света и воздуха, бегущий мягкими складками, белый Андреевский флаг с колеблющимся голубым крестом, точно бы выцветшим от солнца и ветра всех морей, всех океанов.


Прим. breviarissimus.

Само существование попугая Степана и его проживания на крейсере "Аврора" подтверждается свидетельством Г.К.Графа (1885-1966), автора книги "Императорский Балтийский флот между двумя войнами. 1906–1914 гг." Участник Цусимского боя, Гаральд Карлович служил на "Авроре" в 1905-1906 гг. Читаем в его мемуарах:


"Членом кают-компании числился также и серый попугай ... который знал немало слов и даже произносил короткие фразы. Особенно отчетливо он говорил ...  фразы вроде: "вестовой, чаю", "позвать вахтенного", "вестовые, подавать" и т. п. Благодаря этому даже получались смешные недоразумения ... офицер, когда раздражался на своего вестового, то ругал его дураком, а звали его Степаном. Попка отчего-то это особенно подхватил и часто, сидя на своей жердочке, непрерывно повторял: "Степан - дурак, Степан - дурак". Это привело в будущем к очень неприятному инциденту. Когда морской министр вице-адмирал Степан Аркадьевич Воеводский делал смотр крейсеру и, проходя через помещение кают-компании, остановился перед жердочкой попугая, то тот стал настойчиво повторять: "Степан - дурак, Степан - дурак". ... К счастью, министр сделал вид, что он не разбирает, что тот говорит, и поторопился отойти от попугая. Но неизвестно, как он к этому отнесся. Не подумал ли он, что это злая шутка, тем более командир и старший офицер очень расхваливали попугая."


Прочие же детали рассказа Лукаша о судьбе старого попугая, как можно предположить, проходят по разряду вымысла или морских баек - превратившихся, однако, под пером автора в высокую, пронзительную и чистую прозу.



?

Log in