Previous Entry Share Next Entry
О бессловесной московитской любви
Breviarissimus
breviarissimus

Малость причастная интеллектуальному процессу публика в очередной раз оживилась: Б.Акунин отказал русским в любви. Не то чтобы опчественность была удивлена проявлением русофобии со стороны видного беллетриста, благо последние месяцы г-н Чхартишвили окопался в вершинах либерального чарта, но возмущение получилось изрядным. Г-н Чхартишвили  усомнился в наличии у наших предков высоких чувств интимного толка. Так и рубит наотмашь: "Я имею в виду любовь как чувство, при помощи которого физиологическим отношениям придается возвышенно-романтический сверхсмысл. В Московии этого понятия, кажется, вообще не было. Жениться женились, блудить блудили, но о чувствах как-то никто не заикался. Все сказки про влюбленных царевичей и оживающих от поцелуя спящих красавицах появились значительно позднее – в основном в 19 веке. А предки обходились без всяких там «я тебя люблю, жить без тебя не могу». Первоначально, в петровские времена, это экзотическое и модное состояние называлось иностранным словом «амур», его завезли в Россию чужеземцы вместе с алонжевыми париками, земляным яблоком и кофеем."

То, что за бортом рассуждений остаются те же самые Пётр и Феврония, не ткнул Акунину только ленивый. Попутно поминались Анастасия Захарьева-Кошкина, первая и беззаветная любовь Ивана Грозного, плач Ярославны и Тредиаковский. Естественно, не обошлось и без цитирования берестяных грамот.  “Я посылала к тебе трижды. Что за зло ты против меня имеешь, что в это воскресенье ко мне не приходил? А я к тебе относилась как к брату! Неужели я тебя задела тем, что я к тебе посылала? А тебе, я вижу, не любо. Если бы тебе было любо, то ты бы вырвался из-под людских глаз и примчался”. Быть может, куртуазности в новгородских Изольдах было поменее, но вряд ли чувства становились от сего менее сильными. Разумеется, если писатель -  поклонник одной из наименее аргументированных гипотез Галковского о 100%-ой фальсификации корпуса новгородских грамот (порождённой, сдаётся мне, личностными мотивами ДЕГа по отношению к академическим учёным), то можно презреть эти письменные свидетельства. "Без амору сношалися, звериньским обычаем".  Правда, в таком случае приходится констатировать, что светоч либеральной интеллигенции причастен поклонению фоменкоидной ереси, но в рядах продвинутых властителей белоленточных дум подобные гуманитарные кунштюки вовсе не редкость. Достаточно вспомнить Гарри Кимовича Каспарова: "Я не являюсь сторонником теории Фоменко-Носовского. Но как человек с аналитическим складом ума, привыкший анализировать получаемую информацию, я очень скептически отношусь к построениям и выводам официальной истории." Уверовал человек в свою безоговорочную благодатность и пошёл нарезать круги в смежных дисциплинах. Бывает. 

Вопрос о подлинности письменных источников, известных как "берестяные грамоты", всплывший на поверхность в связи с контраргументами в адрес завравшегося пейсателя, полностью надуман и остаётся на совести псевдонаучных шарлатанов. На новгородских раскопках работали на археологической практике тысячи студентов-историков, в том числе и мои знакомые. "Руками лично щупали, из слоя извлекали". Отрицать наличие данных документов эпохи может только совершенно невменяемый фанатик "антискалигеровщины" или же циничный шулер от истории. Желающим просветиться могу настоятельно порекомендовать (спасибо тов.divov) великолепную лекцию крупнейшего специалиста по древненовгородскому диалекту и изучению текстов берестяных грамот, действительного члена Российской Академии Наук Андрея Анатольевича Зализняка, "Новгородская Русь по берестяным грамотам".

Возвращаясь же к казусу русской бессловесной любови, выражавшейся, по мнению г-на Чхартишвили, исключительно в матерщине мычании  и потных невнятных вздохах, могу лишь развести руками. Получается, что автор вообще не знает истории русской культуры, если пытается увязать отсутствие формальных признаков письменной любовной лирики, характерных для западноевропейской и позднерусской светской культуры постпетровской России, с собственно фенотипом поведения народа. Хотя, с другой стороны, такой начетнический приём лежит вполне в русле культуры официального православия, многие века сковывавшей внешние проявления плотских чувств, в том числе и в литературе. Парадокс - светский писатель, даже нарочито  светский, выстраивает цепь умозаключений в стиле деревенского дьячка, не знакомого с Аристотелем, но полагающего Псалтирь руководством на все случаи жизни. Логика у фандоринописателя железная, очень даже поповская. "Нету слова - нет предмета." Выдирать явление из исторического контекста есть проявление, мягко говоря, безграмотности, а уж делать из него далеко идущие выводы - и вовсе скверно и недопустимо. Остается только дивиться, каким образом в таком разе был написан "Алтын-толобас"?! Акунин описывал XVII век, середину столетия, Московская Русь в зените ощущения собственного мессианства (такую смуту умирили), непуганая теократия хрустального разлива. Если бы автор и в самом деле знакомился с источниками данной эпохи, то, полагаю, он как минимум должен был ощутить высокий градус религиозного самоощущения русского человека этого времени. Любая эмоция, все проявления духа и мысли, поступки и суждения - всё, абсолютно всё преломлялось и рассматривалось сквозь призму христианских ценностей (так, как эти ценности интерпретировались на Руси - скрупулёзно и побуквенно). Не дух, но буква. Сверх той буквы - грех. Влево/вправо - грех же.

О какой куртуазности мы можем говорить с Аввакумом, исступлённо спасавшимся и спасавшим русского человека от "никонианства" в меру своего разумения? Казалось бы, протопоп живёт и действует вне мира любовных эмоций: какие тут "амуры", когда война самая страшная, личная у человека - с антихристом, что Русь губит, из ссылки в ссылку, от плетей на цепь ... Однако же, вчитаемся и попытаемся понять и представить эту сцену: Аввакум вернулся из очередного изгнания и стоит перед нравственным выбором.
"Таже в русские грады приплыл и уразумел о церкви, яко ничто ж успевает, но паче молва бывает. Опечаляся, сидя, рассуждаю: что сотворю? проповедаю ли слово божие или скроюся где? Понеже жена и дети связали меня. И виде меня печальна, протопопица моя приступи ко мне со опрятством и рече ми: "что, господине, опечалился еси?" Аз же ей подробну известих: "жена, что сотворю? зима еретическая на дворе; говорить ли мне или молчать? - связали вы меня!" Она же мне говорит: "господи помилуй! что ты, Петровичь, говоришь? Слыхала я, - ты же читал, - апостольскую речь: "привязался еси жене, не ищи разрешения; егда отрешишися, тогда не ищи жены". Аз тя и с детьми благословляю: дерзай проповедати слово божие попрежнему, а о нас не тужи; дондеже бог изволит, живем вместе; а егда разлучат, тогда нас в молитвах своих не забывай; силен Христос и нас не покинуть! Поди, поди в церковь, Петровичь, - обличай блудню еретическую!" Я-су ей за то челом и, отрясше от себя печальную слепоту, начах попрежнему слово божие проповедати и учити по градом и везде, еще же и ересь никониянскую со дерзновением обличал." (Цит. по данной сетевой версии).

Где здесь кончается любовь к Богу и начинается любовь к супругу, который вновь обрекает семью на скитания и гонения? Как отделить одно чувство от другого и делима ли вообще такая Любовь? Трагизм высочайшего накала, изложенный совсем незатейливым языком, почти разговорным. Святая простота. Шекспир, говорите?

"Таже с Нерчи реки паки назад возвратилися к Русе. Пять недель по льду голому ехали на нартах. Мне под робят и под рухлишко дал две клячки, а сам и протопопица брели пеши, убивающеся о лед. Страна варварская, иноземцы немирные; отстать от лошадей не смеем, а за лошедьми итти не поспеем, голодные и томные люди. Протопопица бедная бредет-бредет, да и повалится, - кользко гораздо! В ыную пору, бредучи, повалилась, а иной томной же человек на нее набрел, тут же и повалился; оба кричат, а встать не могут. Мужик кричит: "матушка-государыня, прости!" А протопопица кричит: "что ты, батько, меня задавил?" Я пришел, - на меня, бедная, пеняет, говоря: "долго ли муки сея, протопоп, будет?" И я говорю: "Марковна, до самыя смерти!" Она же, вздохня, отвещала: "добро, Петровичь, ино еще побредем".

Каких доказательств вам ещё нужно, Григорий Шалвович?


?

Log in

No account? Create an account