Breviarissimus (breviarissimus) wrote,
Breviarissimus
breviarissimus

Categories:

О забытых именах русской эмиграции: Иван Лукаш

Сложно назвать Ивана Созонтовича Лукаша "забытым" писателем в полном смысле этого слова. По крайней мере, в 90-ых гг., упоминания об этом эмигрантском авторе стали довольно частыми - другое дело, что диковинная, призрачная литература белой эмиграции довольно скоро прискучила публике и переизданий Лукаша читающая публика не дождалась. Да и не очень-то и хотелось, как говорится.

Отец Лукаша, отставной ефрейтор лейб-гвардии Финляндского полка, ветеран русско-турецкой войны 1877-1878 гг., был швейцаром и будучи весьма соразмерного телосложения, подрабатывал натурщиком в Санкт-Петербургской Академии художеств. Любопытная деталь: именно его изобразил Илья Репин на картине "Запорожцы пишут письмо турецкому султану" в виде казака с забинтованной головой. Мать - из крестьян, заведовала столовой Академии. Сын пошел учиться на юриста, закончил Санкт-Петербурсгкий университет, в молодости баловался стихами, был замечен И.Северяниным и даже издал сборник при его поддержке, "Цветы ядовитые"(1910 г.) Февраль принял ото всей души, а Октября испугался, да так, что на всю жизнь. В 1918-20 гг. служил у Деникина, унтером из вольноопределяющихся, успел эвакуироваться из Крыма, а затем - скитания. Долгие и несчастливые, Стамбул - София - Берлин - Рига, покуда в 1928 году Лукаша не принимает навсегда Париж. Здесь он входит в редколлегию "Возрождения", много работает как очеркист, в т.ч. и для "Иллюстрированной России". Основное направление творчества - история Руси, корни русского бунта, из особых привязанностей - эпоха Петра I и Павла I. Умер от тяжелой болезни в мае 1940 г., похоронен на Медонском кладбище.

Пожалуй, наиболее ярко и ёмко творчество И.Лукаша охарактеризовал Илья Голенищев-Кутузов в своей рецензии 1932 года: "Любовь к той эпохе, когда создавалась Российская Империя (в двух ее обликах - царстве Петра и царстве Павла), является главным побудителем творчества Лукаша. С остротой, доходящей иногда до болезненной чуткости, он воскрешает прошлое, сочетает сон и явь в высшую духовную реальность. Его рассказы и повести возникли из душевного состояния, близкого не Гоголю, не Достоевскому, а Гофману и Жерару де Нервалю. Но от этих двух замечательных писателей Запада его отделяет чисто русская способность - отдаваться до конца своему воображаемому миру, сливаться с ним, терять себя в нем."

Для желающих подробнее узнать о жизни и приобщиться к наследию И.С.Лукаша могу порекомендовать вот эту ссылку: здесь размещена как подробная биография писателя, так и его произведения.

Я же позволю себе разместить в своём блоге никогда не переиздававшийся более рассказ Лукаша "Око", опубликованный в газете "Иллюстрированная Россия", Париж, № 44 (285) от 25 октября 1930 г. В современной русской орфографии текст публикуется впервые (© breviarissimus). Могу лишь заметить, что эта коротенькая и откровенно страшная вещь крайне показательна для автора: действительно, чувствуется "Гофман".

P.S. Обстоятельства кончины Ф.Э.Дзержинского, имевшей место в реальности, известны хозяину блога более чем подробно.






Царь Иоанн Васильевич всея Руси, без скуфьи, в одной исподней рубахе, правит ночное стояние. Иссохшее лицо Иоанна закинуто к божницам, выкачены мутные глаза, исщипанные клочья седых и жидких волос трясутся на висках. Под божницами ползает Иоанн, виясь узким червем.

Аглицкий медик Бомелий намедни обложил хворого Иоанна сыромятными кожами, чтобы унять гной язв на впалом его животе и на старых ногах, но Иоанн подвизаясь в стоянии ночном, сбил сыромятные перевязи.

Стуча костями, падает Иоанн на колени, машет тощей рукою во тьму:
- Кишь, кишь, кишь…

Едва погаснет свет, в царевых покоях, в постельничных и угловых, на горячих палатах и в гридях, в клетках, переходцах, куда не ступит Иоанн, ожидают его безмолвные соборы гостей.

Воевода Алешка Адашев, на бороде кусками запеклись лед и кровь, поп Сильвестр, новгородского корени, Данилко Адашев с сынком, Туровы, Сатины, Ивашка Шишкин, с домочадцами челядью, боярин Дмитрий Овчина-Оболенский, задушенный в погребах, Репнины и Бутурлины, Куракины и Щенятьевы, Дубовские, Шереметевы, Кашкины, дряхлый конюший Чаледин, Одоевские, Вяземские, Борька Тулупов, князюшка Михайло Воротынский, дебелый, в звенящей кольчуге, под князь-Михайлу сам в застенке уголья черепком подгребал и трещало и лопалось на огне княжье тело, неведомые люди московские и люди тверской земли и люди Великого Новгорода, в пронизях, киках, охабни, озями в кровище, битые в китайку кафтанья изодраны железными крючьями катов, неисчислимые мученические соборы, неугасимые глаза. – Жмурясь, цепляясь узловатыми пальцами за края аналоя, исходит Иоанн гортанными бормотаниями, слышит свой клокочущий голос и будто не он, а некто иной, взывает к Сладчайшему – Спасу Исусе подаждь покаяния Ивашке, холопу, в гноищах смердящему …

Иоанн разжмурил глаза, а в кострах свечей не блистает божница, темнеет-темнеет, и наливаются кровью лики великомучеников и грозно пошевелил Исус десницу свою.

Иоанн пустил в божницу жезлом. Жезл дрожащий вонзился в Исусово Око. На рассвете шут Киреюшка и палатные бояре пробрались в три погибели к целованию царевой руки и нашли господина Иоанна у аналоя, без памяти. Шут Киреюшка выдернул острие жезла из Ока Исусова.

Беспамятного Иоанна понесли бояре в постельничную, вдоль промерзших за ночь оконниц, по переходцам. Путались бояре в полах долгих кафтанов и поплевывали тайком в рытые бархатом рукава: смердели язвы хворого господина Иоанна всея Руси.

Ввечеру Иоанн очнулся. Он сидел на постелях, накрывшись собольей шубой и тряслась его голова.

Фряжские лекари поили Иоанна теплыми настоями с пахучим коренем и сызнова пеленали его в сыромятные перевязи. Иоанн пожелал было надеть сафьяновые сапожки, в зелень на серебряных травах и с серебряными подковками, да заохал, пал на постель и жалобно стал просить:
- Отнесите Ивашку хворенького, старенького, в баньке исполоскаться, испариться, али жалости у вас нету …

К двум же волхвам – мужикам, что позваны были на Москву от земли вологодской, да лечить господина Иоанна отказались, прорекши ему собачьими языками скорую кончину, послал он боярина Бельского, с наказом содержать тех холопей в привете, покуда к ним сам не пожалует.
- Ужо ночка станет я сам от смердов вдосталь все выпытаю.

А пока в низкой парильне, в мятном пару и в дыму благовоний, палатные бояре, задыхаясь от жара, утирали рукавами отмокшие лица и бороды.

Скоморохи тешили Иоанна долгими песнями. Скоморошина жмется на корточках, в соломе, у боярских влажных сапожек, свистит, бьет в воловые бубны, а глаза скоморохов подняты на полати, где сладко покряхтывает хворый господин.

Жидкие волосы Иоанна прилипли к скулам, обливают его водой из греческих медных кувшинов, растирают бархатами его костлявые руки, повисшие на мокрых плечах гридных отроков. Иоанн почихивает и постанывает:
- О-ох… Спинку Иванушке разотрите, ножиньки мои – ох…

И жалобно кличет из банного пара боярина Бельского:
- Мужиков ты мне соблюди, мужиков, в ноченьку сам допрос держать буду…

После банного чина понесли Иоанна в пеленах, накрывши персидской хламидой, к опочивальне. Там повелел Иоанн подать себе шахматы и чашу малинового меда.

Припивал Иоанн мед, облизывал губы и, собравши в горсть, утирал жидкую, еще мокрую бороду. Он развеселился, забавляясь конями и крутыми ладьями, поднял с шахматной доски короля, потыкал его, чтобы поставить, и потрясло тощие Иоанновы руки, потрясся он весь и пал на половицы лицом.

До заката солнечного, на семнадцатый день марта, предрекли вологодские волхвы безпокаянную кончину Иоанна всея Руси, так и сбылось.

***

Так и сбылось.

Сбылось так, что в Кремле жил Дзержинский. В его сводчатых покоях стояли вдоль стены венские стулья, на которые он никогда не садился, кожаный диван в углу и на столе графин с несвежей водой.

Стены были выкрашены серой масляной краской, точно в холодной конторе. Нежилым был воздух в покое, куда, на жесткий диван, Дзержинский приходил спать.

В темноте он стягивал неспешно носки. На ногах его, как и на руках, были бескровные, гибкие и длинные пальцы. Он стягивал через голову долгую, точно саван рубаху, от нее шел горьковатый запах – не пота, не болезни, - а землистый запах нежити.

Запах раздражал его, каждый день он менял белье, но и от серого френча и от концов бескровных пальцев, от бескровных, с глубоким и очень нежным вырезом ноздрей, от впалой груди, от тела, от его дыхания, от зевка, шел землистый запах нежити.

Узкой ступней он подталкивал под диван сапог и сидел в темноте, приглаживая свои бесцветно-русые волосы, которые отблескивали у него жиром и ровно падали назад, как бывает у мертвецов.

Он ложился на диван боком, поджавши длинные белые ноги, где у него выпирали под коленями хрящи – перепонки. Он засыпал мгновенно. Если бы смерть могла спать, она засыпала бы также. Он спал крепко, без снов, и только серенький и крошечный, как паук или глазастое насекомое, старичок навещал его по ночам.

Старичок присаживался на краешек венского стула, чесал за ухом, чуть почихивал, и молча смотрел на него.

Старичок был похож на серого кузнечика. Дзержинский пристально и холодно рассматривал его и никак не мог заметить в темноте, чем старичок чешет за ухом: ногой или рукой. Это Дзержинского смешило и он не раз смеялся ночью гулко и резко.

Старичок тоже смеялся, облизывая губы кончиком языка. Дзержинскому казалось, что на голове старичка странная лисья шапка с острым верхом, а на паучьих жидких ножках черные козловые сапожки.

Сначала старичок присаживался на краешек венского стула и всю ночь выстукивал костяшками пальцев по столу – тук-тук-тук, - точно ожидая чего-то, потом стал садиться на постель и, щуря мордочку, ухмылялся и почесывал за ухом как кошка.

Когда Дзержинский пустил в старичка графином, ночной гость заусмехался, молча покивал головой, пересел на постель еще ближе, и вдруг прыгнул Дзержинскому на грудь и стал ластиться к нему, урчать и поглаживать сухими лапками вокруг его шеи и услышал Дзержинский, как звякают его железные когти. А в гробу Дзержинский лежал посиневший, точно придушенный.

***

В Новгороде у моста не замерзает Волхов. В самую лютую зиму дымится там темная полынья. В скудельницу вод метала опричнина новгородцев и навеки-веков потеплел будто Волхов от человеческой крови.

Будто в те времена, когда русские пашни исчахнут в бесплодии и выступит из под земли кровь, выйдут на лицо все окаянные, все отреченные, восстанут из недр прикованные цепями на тысячу лет ересиархи, богоотступники, охулители и будут терзать русскую землю отросшими за тысячу лет когтями, не щадя ни матери, ни дитяти. Тогда то и зашмыгает как мышь, серенький старичок, мясоядец и расхититель вольной красы новгородской, государь Иоанн Окаянный. Есть такое предание в Новгороде.

Есть предание, что ему, окаянному мясоядцу, за всю пролитую им кровь христиан, повелено грызть мертвецкую падаль всех ересиархов, хулителей, богоотступников, терзателей русской земли. Глубже и глубже врастаются в землю зубы его, и когда он уйдет в землю весь, тогда и затянется жезлиная рана Ока Исусова и воссияют Божьи Очи над русской землей.

Иван Лукаш

Tags: Кусочек культурки, Эмиграция
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 9 comments