?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry Share Next Entry
О доме Кривавус: неизвестные страницы
Breviarissimus
breviarissimus

Уничтоженный (неизвестно зачем) 28 июня 2014 года дом Кривавус на ул.Студеной, 41 часто поминается нижегородскими градозащитниками как пример варварства самого дикого пошиба. То есть снесли ценнейший средовой объект, но место его по сю пору впусте бытует. Вакханалия девелоперов в правление Пафнутьича позволяла воплотить в жизнь любую подлость по отношению к старому Нижнему, но в данном случае случился апофегей. Снесли из отвращения к старине, не иначе. Многократно писал про это безобразие, и всякий раз вспоминая, вздрагиваю - какой же звериной ненавистью к прошлому своей страны или полным, абсолютным бескультурьем, хуже папуаса, надо было обладать чиновным харям, чтобы дать добро на снос этой усадьбы - безо всяких, даже коммерческих поводов.



(это, кстати, ремарочка к вопросу "качества" городской и областных властей в шанцевское губернаторство. Временщики и дикари в одном флаконе сидели на кормлении)

Воспользовавшись материалами изысканий С.Дмитриевского напомню, что городская усадьба Николая Алексеевича и Варвары Павловны Кривавус была связана с именами по меньшей мере следующих лиц, оставивших след в истории и культуре России и нашего родного города:

Горький Алексей Максимович, 1868-1936, писатель; Гредескул Николай Андреевич 1865-1941, юрист, философ, политик; Жбанков Дмитрий Николаевич, 1853-1932, врач, секретарь Пироговского общества, этнограф и публицист; Кривавус Александр Алексеевич, 1859-1912, нижегородский музыкант, "народный регент"; Лядов (Мандельштам) Мартын Николаевич, 1872-1947, революционер, большевик, с 1930 - заведующий архивом Октябрьской революции; Рождественский Геннадий Петрович, ум. 1915, прапорщик, герой Первой мировой войны; Ситников Михаил Яковлевич, 1873-1945, медик, заслуженный врач РСФСР; Сумароков Александр Александрович, 1884-1967, главный режиссер Нижегородского драматического театра в 1913-1916 гг., актер театра и кино, заслуженный артист УССР; Фигнер Вера Николаевна, 1852-1942, революционер-народоволец, общественный деятель, мемуарист, поэт; Фигнер (Сажина) Евгения Николаевна, 1858-1931, революционер-народоволец; Фигнер (Стахевич) Лидия Николаевна, 1853-1920, революционер-народоволец; Чириков Евгений Николаевич, 1864-1932, писатель; Шаляпин Федор Иванович, 1873-1938, певец.

Однако, мемориальная значимость объекта не исчерпывалась вышеперечисленными фамилиями. За 100 лет в доме и его флигеле успело пожить множество семей горьковчан, каждая со своей историей, поколение за поколением. Естественно, в силу даже чисто статистических факторов, по теории вероятности, круги по волнам памяти неизбежно должны были настигнуть потомков. Четыре года, как рухнул под ковшом экскаватора старинный усадебный дом, а появляются на свет новые свидетельства его биографии.

Нижеприведённый текст воспоминаний был прислан мне человеком, жившим в детстве во флигеле усадьбы, д.41А и содержит массу любопытнейших для историков и краеведов подробностей. Автор любезно разрешил публикацию на условиях анонимности, предпочтя подписаться "НН из НН", что я и выполняю. Единственно, могу указать, что один из предков мемуариста служил регентом хора в Покровской церкви, хронологически уже после А.А.Кривавус.

Прошу к ознакомлению.


Вырос я в старом дореволюционном доме в центре города Горького. Я часто вспоминаю мой любимый дом. Дом моего детства. С облупившейся штукатуркой, с запахами пыли и старого дерева, с секретами и историями. Он не отпускает меня. Вновь и вновь всплывают воспоминания, встают картины перед глазами.

Дом считался исторической ценностью. Но не архитектор и не уникальный стиль прославили постройку. Хотя дом был по-своему необычен и красив, статус исторической ценности был присвоен совсем за другое. Бывший владелец – врач и, видимо, большой оригинал. По иронии судьбы, он импонировал большевикам. Тайно пускал на ночлег Веру Фигнер - террористку и участника "Народной Воли". Несколько ночей, которые провела революционерка в доме, перевели его в разряд коммунистической святыни. Поднимался даже вопрос об изготовлении памятной таблички, но её почему-то делать не стали. О судьбе самого хозяина было известно мало. Я помню, лишь изредка приходил одетый в черное пальто выживший из ума старик. Каждый раз он спрашивал врача, и каждый раз удивлялся, услышав что тот здесь давно не живет. Врач то ли иммигрировал, испугавшись революции, или же решил полностью порвать с прошлым, бросив жилище на произвол судьбы, а может был казнен или репрессирован.

Как и положено по революционным законам, дом был превращен в коммуналку. Одну из комнат в нашей квартире занимала старуха Ольга Кирилловна, экономка прежнего владельца. Жила она в бывшей ванной, полностью лишенной всех сантехнических устройств и привычных атрибутов такого помещения. Это была довольно большая комната с окном и отдельной печкой. Сама сантехника, необходимая врачу в повседневной практике, была разбита или выдрана в революционном пылу, как атрибут мелкобуржуазного существования. Ольга Кирилловна – высокая худая старуха с длинной жилистой шеей и морщинистыми, вытянутыми как на картинах Эль Греко руками. Несмотря на возраст, она ещё хранила остатки былой стати и благородства. Грациозно раскачиваясь, одетая обычно в длинную юбку или платье, казалось, она проплывала по длинному коридору коммуналки. Седые ухоженные волосы женщина складывала в причудливые старомодные прически, закалывая их гребешком из белого металла. Живой артефакт прошлой эпохи заканчивал жизненный путь в окружении пролетариата.

У неё не было родственников и друзей. Ольга Кирилловна вела странный образ жизни. Она никогда не ходила в баню. Раз в месяц старуха устраивала мойку в своей комнате, к общему недовольству, тягая по коридору тазики и ведра с водой. Почти всё время проводила она дома, иногда выходя в ближайший магазин. В Ольге Кирилловне присутствовала уникальная смесь благородства и презрения к окружающему миру. Это было заметно во всем. Она редко выходила на кухню и крайне редко открывала рот, лишь для того, чтобы короткими фразами урегулировать вечно возникающие в коммунальной квартире бытовые споры и проблемы. Её побаивались, заводить разговоры с ней не решались. Старуха никогда не здоровалась с соседями, редко бывала на людях, иногда лишь на газовой плите кипятила молоко или варила кашу, стараясь как можно быстрее исчезнуть за дверью своего жилища. Её напряженное присутствие всегда прерывало общение, и даже мы дети, многочисленные и шумные, исчезали с кухни при появлении Ольги Кирилловны.

Она знала старых хозяев, и, наверное, могла бы рассказать о прошлом времени и о бывшем владельце, но её надменность пугала соседей, да и новым обитателям та, старая жизнь была безразлична. Её тихо ненавидели, за глаза ругали то "недобитой", то "белой сволочью", хотя в разговорах и сплетнях, всегда называли по имени и отчеству. Дело в том, что был один большой аргумент для уважительного отношения к соседке. Про старуху ходил слух, что она сказочно богата. Ко всем странностям Ольги Кирилловны примешивалось еще одно обстоятельство. Она никогда не работала и никогда не получала пенсии. На какие деньги она жила всегда оставалось загадкой. Но деньги были, и это факт. Слух о богатстве одновременно подогревал и раболепие, и ненависть к Ольге Кирилловне. Поэтому на неё никто никогда не осмеливался крикнуть. Поэтому всегда находился кто-то, кто помогал одинокой женщине с заготовкой дров. Поговаривали, что сидит она в своей каморке всё время, лишь потому, что сторожит свои драгоценности. Если Ольга Кирилловна отлучалась из дома, над комнатой устанавливался негласный контроль. В редкие минуты, когда дверь в комнату старухи приоткрывалась и можно было рассмотреть обстановку - в глаза бросался огромный, почти в полкомнаты, высоченный сундук. По общему представлению, именно в этом сундуке и хранила старуха свои несметные богатства.

Я хорошо помню тот день, когда Ольги Кирилловны не стало. Точнее говоря, не сам день смерти, а день когда все забеспокоились что старухи давно не видно. Сначала робко стучали в дверь. Была тишина. Перешептывались, охали. Потом колотили уже громко. Останавливались. Дергали за ручку. Подолгу стояли у двери, вслушивались и уже в голос переговаривались между собой соседи. Колотили снова. Пытались вспомнить, когда видели последний раз. Напряжение и любопытство нарастало. Решили ломать дверь, кто-то закричал, что надо вызвать милицию. Непонятно что более подогревало интерес: возможная смерть или желание обогатиться. Потом началась суета, ругань, крики, и меня выгнали на улицу. Я видел, как человек в милицейской форме широким размашистым шагом пересек двор и поднялся на крыльцо. Когда я вернулся — дверь была уже взломана. На лестничной клетке толкались незнакомые люди. Полоска света из приоткрытой двери непривычно тянулась через темный коридор. Из обрывков разговоров было понятно, что старуха умерла. Из-за двери я слышал как соседи громко упрашивали милиционера и приехавших врачей забрать тело в морг, ввиду отсутствия родственников и друзей. Видимо, уговорили. Тело увезли, дверь комнаты закрыли и опечатали.

Соседка, бывшая понятой при описи имущества, рассказывала, что драгоценностей оказалось немного, правда среди них был серебряный самовар и золотой портсигар, и что милиция опечатала и всё забрала. Она говорила, что смотрели быстро и неаккуратно, что наверняка что-то пропустили. Кто-то сетовал, что дверь надо было ломать самим.

Через пару дней пришли какие-то люди в штатском, вроде комиссия, сорвали печать с двери. Долго сидели. Под вечер на задний двор выволокли остатки барахла Ольги Кирилловны и тот самый большой чёрный сундук. Он возвышался посреди кучи опилок, с распростертой крышкой. Мы, ватага детворы, первые бросились на поиски сокровищ. Взрослым, наверное, было неловко копаться на глазах у всех в вещах недавно умершего человека. А нам - нам было плевать на моральные устои, а детское любопытство, как известно, не постыдно.

Сундук оказался почти доверху набитым старыми вещами вперемешку с дореволюционными фотографиями и письмами. Это были старые фигурные фото с логотипами фотомастерских. И письма. Письма, написанные красивым почерком, с ятями и выведенными твердыми знаками в конце слов. Всё было перемешано, видимо, всё же пытались найти драгоценности. Я помню как мы в компании соседских пацанов и девчонок начали раскапывать содержимое сундука. Надеясь найти что-нибудь ценное, мы принялись рассматривать карточки.

– Смотри, это юнкера – белобрысый Сашка протянул мне групповую фотографию трех молодых офицеров. В шинелях, с шашками наголо. Двое стояли, один сидел, эффектно выставив ногу. Эта фотография до сих пор стоит у меня перед глазами. Я вглядывался в эти лица. Они поразили меня.
– Такие красивые! – кто-то из девчонок выглядывал из-за Сашкиной руки.
Мы смотрели на карточку как зачарованные.
– Почему ты решил, что это юнкера? – после долгой паузы неуверенно спросил я.
Юнкер. Тогда я уже знал, что юнкера это те самые плохие, которые неумело и робко защищали Зимний дворец. Когда матрос с рабочим под выстрел Авроры (в моем тогда понимании – герои) залезали на фигурную решетку арки Зимнего, в них стреляли юнкера. Юнкера были враги.
– Смотри – подписано! – Сашка ловко перевернул фотографию.
Сзади в верхнем углу наискось были выведены даты и несколько слов. Первое слово крупнее и одно на строке - "Юнкера". Дальше какие-то длинные непонятные слова с вензелями и старыми буквами, прочесть нам их было сложно, где-то в середине было короткое и понятное слово "полк". Потом, читая революционные рассказы, я представлял себе юнкеров именно такими, какими я первый раз увидел их в куче барахла. Очень светлые и красивые лица, подтянутые, в парадном обмундировании с шашками наперевес - они, эти лица, люди, их стать, выправка, облик завораживали. Тогда, где-то внутри поселился червь сомнения. Почему, почему эти враги и предатели такие красивые и благородные.

Мы бросились рассматривать другие карточки. Иногда это были одиночные фотографии или небольшие группы. Реже вместе с ними на фото позировали дамы в кружевных платьях. Была целая серия фотографий с сестрами милосердия. Видимо, фронтовых. На фотографиях часто можно было увидеть одно и тоже лицо. Кто-то сказал, что это не то брат, не то жених Ольги Кирилловны. Подгоняемые любопытством, в наивном порыве мы копались в куче чужого барахла. В этих фото, в непонятных для нас письмах написанных каллиграфическим почерком, явственно ощущалась какая-то другая жизнь, чья-то биография. Для нас казались несметными богатствами эти осколки чьей-то разбитой судьбы.

Потом, спустя много лет, я понял, что в сундуке Ольги Кирилловны было действительно настоящее сокровище. В сундуке Ольги Кирилловны была её жизнь. Её несбывшиеся надежды, её грёзы и чаяния, её любовь. Там, под массивной крышкой скрывался маленький кусочек другого мира. В том мире по-другому себя вели, по-другому одевались, по-другому писали и разговаривали. Этот мир она оберегала ото всех, наверняка часами смотрела она эти фотографии, перебирала, вглядывалась в любимые лица, перечитывала по многу раз письма. Сколько внутренних сил и терпения было у неё чтобы жить в коммуналке. Жить среди людей разрушивших её мир, сломавших её судьбу. Жить воспоминаниями и мечтами.

Сидя на корточках, мы выбирали самые красивые фото. Заминая углы, складывая пополам, рассовывали по карманам. Потом кто-то сказал, что это "белые", предатели и враги народа, и что домой такую карточку брать нельзя.

Неожиданно, пока мы спорили и ругались из-за фотографий, откуда-то появился незнакомый мужчина в штатском. Это был человек из той самой комиссии, которая днем шерстила вещи старухи. Его внешний вид контрастировал с окружающим пейзажем. Все напряглись. Уверенной походкой он подошел к нашей ватаге и властно поставил одну ногу на открытый сундук.
- Так! Вам что здесь надо? - строго произнес мужчина, глядя на нас сверху вниз.
Мы молчали. Потом в своей жизни я часто встречал таких людей. Они всегда знают как лучше. Они всегда знают как правильно. Эти люди не сомневаются. Они расскажут и научат кому что надо и не надо, кому как жить, что смотреть и как дышать. Они всегда убеждены в своей правоте и у них всегда есть какие-то очень железные на всё аргументы. Потом я встречал таких в школе, в институте, на первых своих работах, они даже были моими попутчиками в поездах. Они всегда неброско и аккуратно одеты: пиджак, брюки и рубашка. Теперь таких людей показывают у нас в новостях по телевизору.
- Выкладываем карточки из карманов и быстро по домам! – скомандовал он.
Мы повиновались. Все притихли, испугались и начали быстро выворачивать содержимое карманов. Затем разбежались – уже начинало темнеть.

Ночью кто-то поджег барахло и сундук, поговаривали, что это сделал тот мужчина в штатском, который разогнал нас намедни. Наутро среди пепла и золы можно было увидеть лишь желтоватые ажурные кончики фото и несгоревшие остатки одежды. Сашке удалось утащить одну фотографию. Он с самого начала засунул её в штаны. Ту самую. С юнкерами. Это была последняя уцелевшая ниточка которая соединяла нас с Ольгой Кирилловной. Сашка достал её из штанов, что-то пробормотал и прилюдно разорвал на мелкие кусочки над кучей обгоревшего барахла. Ольги Кирилловны окончательно не стало.

Я рос. Наступила перестройка, потом переоценка. Потом все вспомнили невинно убиенного Царя и стали ходить в церковь. Я часто вспоминал историю с сундуком. Мне было жаль уничтоженные фотографии и письма. Я часто вспоминаю ту самую фотографию с юнкерами.


В качестве примечания, от автора получена также следующая информация. Действие происходит в начале 80-х гг. ХХ века. Ольга Кирилловна - имя и отчество реальное. Фамилию быв. экономки (что, кстати, не факт), к сожалению, утеряна. Есть отрывочные сведения, что когда дама была помоложе, то делала и продавала шляпки и букетики, и даже ходила их продавать на рынок. Кроме того, автор полагает, что после смерти О.К. часть её вещей была забрана в фонд какого-то музея - возможно, музея-квартиры сестёр Невзоровых (ул.Горького, д.127). К сожалению, ныне старые фонды этого собрания ("Музей нижегородской интеллигенции"), частично перемещены, а частью и вовсе канули бесследно. Тем не менее, мы не теряем надежды, что личность Ольги Кирилловны и её история, словно бы сошедшая со страниц повестей А.Рыбакова (Аронова) - "Бронзовая птица" же ... - будут раскрыты и встанет на место ещё один камешек в разбитой когда-то мозаике эпохи лихолетья, с её великими победами и поражениями, на фоне которых так просто затеряться маленькому человеку.