?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry Share Next Entry
О белизне беспристрастия судейской
Breviarissimus
breviarissimus
Российское крючкотворсудейское сообщество, вынужденное постоянно подмахивать самые идиотские приговоры, желательные сильным мира сего, устало вытирать плевки с чела и предложило ввести для граждан новую ответственность - за "необоснованную" критику судей. С инициативой о наказании за "скандализацию правосудия" выступил сегодня глава Совета судей РФ Виктор Момотов. "Очевидно, назрела необходимость поставить на общественное обсуждение вопрос введения ответственности за "скандализацию" правосудия. Мы готовы подключиться к этой дискуссии, в том числе в рамках рассматриваемых сегодня законодательных инициатив, связанных с установлением административной ответственности за неуважение к институтам власти", - заявил он. Под "скандализацией" предлагается понимать "любое действие или опубликованную информацию, рассчитанные на то, чтобы понизить авторитет судьи, повлиять на его решение, особенно если осуществляется беспорядочная и необоснованная критика, подрывающая доверие общественности к процессу отправления правосудия".

Не могу молчать!(С) Мгновенно пришла на ум единственная ассоциация: как во второй части романа о Ходже Насреддине ("Очарованный принц") главный герой, чтобы подарить озеро жителям кишлака Чорак, отобрав его хитростью у жадного хозяина, сменял потом водоём на ишака. Приношу извинения за длинную цитату из гениального романа Л.Соловьева, но действующий в сцене кадий (судья), удостоверивший эту безумную с точки зрения права сделку, - персонаж бессмертный в веках.


Старый кадий Абдурахман столько лет жил по кривде и судил по кривде, что в конце концов сам весь покривел - и душой, и телом, и лицом. И шея была у него кривая, отягощенная зобом, и нос - кривой, с тонким раздвоенным кончиком, и рот как-то странно кривился, и бороденка торчала вкось; вдобавок, он заметно припадал на левую ногу и ходил приныривая на каждом шагу. Так его и звали в просторечии: "кривой кадий Абдурахман". К этому добавим, что он постоянно поджимал один глаз, тот или другой, в зависимости от хода своих судейских дел: правый - в ожидании мзды, левый - по взятии. А так как он неизменно находился в одном из этих двух состояний, по ту или другую сторону мзды, то и смотрел на мир только одним глазом.


Он приехал в Чорак на старенькой крытой арбе с перекосившимися ковыляющими колесами, которым дорожная прямая колея заметно была не по сердцу: при каждом обороте они так и норовили вывернуться из нее. Пегая лошаденка в оглоблях была низенькая, взъерошенная, жидкохвостая и с бельмом на глазу; криво сидел и возница в седле, согнув одну ногу в колене, вторую же вытянув по оглобле вдоль. Сам кадий, в соответствии со своим званием, помещался внутри арбы, за опущенными занавесками, - а снаружи, где-то в промежутке между арбой и лошадиным крупом, пристроился писец, старинный соучастник всех темных дел кадия. Писец был хотя и не крив, но весь измят и как-то выкручен, словно его стирали, потом выжали, а расправить забыли - так он и высох жгутом. И цветная чалма на его длинной дынеподобной голове тоже была скручена жгутом.

Агабек послал навстречу кадию слугу с приглашением в гости, но кадий отказался, оберегая от лживых наветов белизну своего беспристрастия. Остановился он в чайхане. Сафар сейчас же изгнал из чайханы всех любопытствующих и, поручив кадия заботам Саида, отправился по дворам собирать одеяла. Обычай того времени требовал, чтобы каждому высокому гостю ложе было устроено из многих одеял, - по разумению Сафара, кадию полагалось не меньше десятка.

Умывшись и выпив чаю, кадий молча посмотрел на своего писца - одним только глазом, правым.
Так же молча писец встал и удалился в направлении к дому Агабека.

Вернулся он затемно, когда среди чайханы высилась уже груда цветных одеял - не десять, а четырнадцать, и кадий возлежал на них, накрывшись пятнадцатым. Писец - все молча - показал ему два пальца и еще полпальца. Это значило - двести пятьдесят. Кадий вздохнул, закрыл правый глаз и открыл левый, обозначив этим свой переход из состояния "до" в состояние "уже".
Затем между ними произошел короткий разговор шепотом, дабы не слышал чайханщик.

- Что за тяжба? - спросил кадий.
- Не тяжба, а сделка, - ответил писец.
- Сделка? - удивился кадий. - Столь щедро за сделку?
- Ему, верно, очень повезло, - прошептал писец. - Полагаю, он схватил за хвост какую-то большую прибыль.
- Причем - законную прибыль, - наставительно заметил кадий. - Вполне законную. Завтра узнаем, - закончил он и, повернувшись на бок, сомкнул левый глаз, ибо состояния «до» и «после» не распространялись на часы его сна.

Из всех кривых сделок, что на своем веку записал и закрепил старый кадий Абдурахман, эта - превосходила кривизною все мыслимое! Доходное озеро, дом и сад обменивались на какого-то грошового презренного ишака! Налицо была тайная цель, а по закону темные сделки со скрытыми целями строжайше воспрещались. Между тем предстояло записать обмен в книгу, - причем так записать, чтобы поставленные от хана для надзора за кадиями многоопытные вельможи не могли ничего заподозрить.

Когда Агабек звучным и внятным голосом заявил о своем непреклонном решении обменять озеро, дом и сад на ишака, - в толпе чоракцев, собравшихся перед чайханой, возник недоуменный приглушенный гул, как в огромном встревоженном улье. Начавшись у помоста чайханы, этот гул мгновенно перекинулся в задние ряды, всколыхнул и взбудоражил их, прошумел, подобно летучему ветру, по заборам, усеянным ребятишками, затем - перелетел на ближние кровли, многоцветно пестревшие платками женщин. Озеро - на ишака! Он обменивает озеро на ишака!.. Не было среди чоракцев ни одного, у которого не замутился бы разум, словно застлавшись дымом, и не дрогнуло сердце.

Но старый кривой кадий Абдурахман, поседелый в пройдошествах, ничуть не удивился, даже бровью не повел. Важно и невозмутимо он сидел на помосте чайханы, лицом к толпе, на возвышении, подобном трону, что устроил для него из пятнадцати ночных одеял чайханщик Сафар. Внизу сидел писец, нацелившийся длинным унылым носом в раскрытую книгу судейских записей. Этот, следуя своему господину, тоже сохранял полную невозмутимость.

Кадий строго воззрился на толпу.
Гудящий ропот начал как бы оседать, прижиматься к земле и наконец совсем затих.
Все замерли в трепетном ожидании.

- Узакбай, сын Бабаджана! - возгласил кадий.
Ходжа Насреддин, ведя в поводу за собой ишака, приблизился к помосту.
- Что скажешь ты в ответ на слова Агабека, сына Муртаза? - вопросил кадий. - Согласен ли ты на обмен?
- Согласен.

В толпе чоракцев опять прошел гул. Он согласен! Еще бы!.. За ишака ценою в тридцать таньга на самом удачном базаре - и получить такое богатство!
Происходило какое-то загадочное, темное, страшное дело. Кто-то в толпе, не выдержав, тонко застонал, вернее - пискнул.
Кадий сохранял прежнее спокойствие.

- Обе стороны изъявили согласие на предстоящий обмен! - возгласил он. - Первое требование закона исполнено. Теперь пусть каждый из жителей селения, если есть у него достаточно веский, подкрепленный доказательствами повод воспрепятствовать обмену, - путь он скажет об этом перед лицом всех!
Таких не нашлось.
Кадий, выждав минуты две, заключил:
- К совершению сделки препятствий нет, о чем я свидетельствую.

Теперь предстояло последнее - запись. Такая запись, чтобы в ней не содержалось даже малейшей кривизны.
Вот когда старый кадий показал себя во всем блеске своего судейского хитроумия!
Минут пять он думал: как текли мысли в его старой голове, какими путями, - трудно сказать, но вот, в соответствии с их течением, поехала влево сперва его чалма и повисла, опираясь только на ухо, затем поехали влево очки, и наконец он сам поехал влево на своих одеялах, которые держались и не рушились только благодаря самоотверженным усилиям Сафара, подпиравшего возвышение плечом.
Когда кадий заговорил - в голосе его звучало гордое упоение могуществом своего разума.

- Запиши имена совершающих сделку! - приказал он писцу.
Тот заскрипел пером, так глубоко всунувшись в книгу, что казалось, он скрипит по ее страницам своим длинным носом.
Кадий в это время мысленно подбирал слова, которые бы могли наилучшим образом свидетельствовать о полной законности сделки, выражая примерное равенство вкладов с обеих сторон.

- Доходное озеро и принадлежащие к нему сад и дом, - сказал он многозначительным, каким-то вещим голосом и поднял палец. - Очень хорошо, запишем! - Он подал повелительный знак писцу. - Запишем в таком порядке: дом, сад и принадлежащий к ним водоем. Ибо кто может сказать, что озеро - это не водоем? С другой стороны: если упомянутые дом и сад принадлежат к озеру или, иначе говоря, - к водоему, ясно, что и водоем в обратном порядке принадлежит к дому и саду. Пиши, как я сказал: дом, сад и принадлежащий к ним водоем!

По ловкости это был удивительный ход, сразу решивший половину дела: простой перестановкой слов озеро волшебно превратилось в какой-то захудалый водоем, находящийся в некоем саду, перед неким домом. В общей стоимости такой усадьбы главная доля падала, конечно, на дом, затем - на сад, а водоем только упоминался, - так, для порядка, ибо сам по себе даже не заслуживал отдельной оценки. Стоимость имущества одной стороны уменьшилась во много десятков раз. Но сделка все еще заметно кренилась влево. Чтобы окончательно выровнять ее, многомудрый кадий приступил к исследованию имущества другой стороны.
И здесь воспоследовал его новый победоносный удар:

- Узакбай, сын Бабаджана, скажи, какое имя носит находящийся в твоем обладании предназначенный тобой к обмену ишак?
- Я всегда называл его Пфак-Пузырь.
- Пфак! Пузырь! - воскликнул кадий. - Какое низменное, отвратительное имя для столь драгоценного животного, в обмен на которое ты получаешь целое богатство! Не будет ли разумным дать ему другое, благородное, звучное имя: если уж не Олтын-Золото, то хотя бы Кумыш-Серебро?
- Можно и так, - согласился Ходжа Насреддин, схвативший на лету мысль кадия. - Мне все равно, а ему и подавно.
- Пиши! - обратился кадий к писцу. - Пиши: упомянутое имущество - дом, сад и принадлежащий к ним водоем во стороны Агабека, сына Муртаза, передаются Узакбаю, сыну Бабаджана, в обмен со стороны последнего на Кумыш-Серебро, весом… А скажи, Узакбай, - в упоении гордым торжеством старый кадий возвысил голос до трубного звука, - скажи, сколько он весит, твой ишак?
- Да пуда четыре весит.
- Мне нужен точный вес.
- Пусть будет четыре пуда и семь с половиной фунтов - за счет безделья и сожранных лепешек.
- Пиши! - вострубил кадий, повелевая писцу. - Обменивается на серебро, весом в четыре пуда и семь с половиной фунтов, о чем и составлена мною, кадием Абдурахманом, сыном Расуля, настоящая запись в полном соответствии с законом и ханскими повелениями!

Ходжа Насреддин смотрел на кадия с удивлением: это была работа - хотя и в пройдошестве - но подлинного мастера, и нельзя было ею не восхищаться.

- Что моей печатью и подписью заверяется! - трубил кадий, наполняя голосом и чайхану, и все заполненное людьми пространство перед чайханой, а сам незаметно для себя все кренился и кренился влево; тут, как на грех, Сафар зазевался, не успел поддержать возвышения плечом - и кадий на последнем слове медленно, плавно съехал вниз, на пол, со всеми пятнадцатью одеялами.


Кстати, не пора ли Роскомдурьсвязьнадзору обратить внимание на столь неполикорректную книгу писателя Соловьева? Разжигание и экстремизм, покушение на устои и традиционные ценности, пусть и с поправкой на среднеазиатские средневековые реалии. Вот и судейские, опять же, оскорбиться могут. Изяъть, да воспретить впредь ... вслед за "Чиполлино" и "Балдой".



  • 1
Ой, кто-то у меня зачитал это гениальное!
Я еще десять лет назад знала, что это все про нас: Средняя Азия, Средний Век. И в ЖЖ помнится цитировала, в старом еще.

Любимый в детстве двухтомник :-)

У меня была одна книжка. Затрепанная. Любила. Блин, и где она? Сейчас даже если где-то куплю, уже не то будет. Страницы по-другому пахнут(

Кстати ... а ведь точно. Запамятовал. Толстый томик. Один. Не двухтомник ни фига.

С красивой такой картинкой на обложке. Там Насреддин со своей красавицей - как ее? - Гюльджан, что ли?

Edited at 2019-03-13 06:51 am (UTC)

Мое издание было таким:



1956 год

Мое наверное чуть помоложе:



Очень вкусная книга!

Моё было куплено во Фрунзе в нач 60-ых, когда отец в школе учился.

Вкуснейшая!

Вот с такими иллюстрациями:







А я не помню иллюстраций. Кажется, их не было. Наверное, только заставки к первой и второй части.

Кстати, "Очарованный принц" писался автором в лагере. Потьма, Явас... Мордовия солнечная.

Что-то слышала про лагерь. Получается, он автор одной книги?

Не совсем так. Вот здесь о нем подробно написано.

Спасибо! Почитаю и подумаю.

Многие уважаемые люди претендуют на то, что они уважаемы по определению. :)))

Уважаемы by design, я бы сказал :-)

Здравствуйте! Ваша запись попала в топ-25 популярных записей LiveJournal волжского региона. Подробнее о рейтинге читайте в Справке.

  • 1